Гарри Гаррисон 
Пришельцы, дары приносящие (сборник)

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6698840
«Пришельцы, дары приносящие : рассказы / Гарри Гаррисон »: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2014
ISBN 978-5-389-07968-7
Аннотация

В этой книге собраны рассказы, написанные Гарри Гаррисоном в разные годы его блистательной литературной карьеры. Некоторые из них перекликаются с романами, принесшими ему мировую славу, другие абсолютно самостоятельны. Гаррисон пробовал себя в разных жанрах, нередко писал в соавторстве и публиковался под разными псевдонимами, но его произведения получались неизменно оригинальными и увлекательными.
Многие из вошедших в эту книгу рассказов на русский язык переведены впервые.

Гарри Гаррисон
Пришельцы, дары приносящие (сборник)

© Г. Корчагин, Д. Могилевцев, А. Новиков, А. Петрушина, К. Плешков, О. Полей, Г. Соловьева, перевод, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть первая

Вопрос времени

– И что сейчас будет? – спросил Джефф О’Хара, глядя красными от усталости глазами на деревянный ящичек с рядом разноцветных лампочек на крышке.
– Перехожу к демонстрации, – ответил Антонини. Его длинные узловатые пальцы заплясали по рядам кнопок на задней стенке ящичка, и ритмично заполыхали разноцветные огоньки. Откинув с лица длинные седые волосы, он сосредоточенно нахмурился. – Для управления колороматахромом требуется немалый опыт, почти искусство, которое состоит в том, чтобы обнаружить гармоничные колебания, почувствовать дисгармонию, а затем выбрать нужное сочетание… О! Я только что зафиксировал отклонение… оно все четче… Большой палец… на вашей правой руке… с ним что-то неладно…
– Там у меня заусеница, – проворчал Джефф, записывая несколько строк в блокнот. – Сложно не заметить.
– Заусеница? Я ее не видел, поскольку глаза мои, естественно, были закрыты. Но гармоничные колебания должны устранить изъян. Поближе к ящичку, пожалуйста. – Снова замелькали длинные пальцы и замерцали огоньки. – Сейчас начнется излечение, и ваша кожа восстановится.
– С большинством заусениц поступают проще, – сказал Джефф, покусывая свою. – Ладно, Антонини, можете выключать, я уже видел достаточно. По условиям нашего фонда вы имеете право на грант…
– Ага! – Антонини театрально выпрямился, сплетя пальцы на груди, и в глубоких темных глазницах вспыхнули огни. – Значит, вы верите! Осознаете ценность моего колороматахрома!
– Я осознаю, что это всего лишь груда мусора, а его работа – простой фокус, но мое мнение значения не имеет. А теперь, для документов, – как ваше имя?
– Вы меня оскорбляете! – взвизгнул Антонини, в негодовании размахивая руками. – Вы сомневаетесь в моей правоте, в моих открытиях, в моих поисках, чтобы надо мной посмеяться! Берегитесь, пока мои пальцы по своей собственной воле не вцепились в ваше лживое горло, источающее яд…
– Спокойнее! – глухо прорычал Джефф, расправляя под пиджаком мускулистые плечи.
Несмотря на средний рост, зарождающуюся лысину и возраст под сорок, он производил впечатление человека, с которым шутки плохи, – пять лет службы в морской пехоте наложили неизгладимый отпечаток. Антонини сразу же перестал размахивать руками и попятился.
– Вот так-то лучше, – сказал Джефф. – Как я уже вам говорил, это всего лишь мое личное мнение, о котором вы и спрашивали. На возможность выдачи гранта оно не влияет, не считая того, что я поместил вас в низшую категорию по причине явной бесполезности вашей штуковины. Вот вам пачка бланков, несколько конвертов с марками и адресами и брошюра с инструкциями. Читайте инструкции и в соответствии с ними заполняйте бланки отчетов. Их отправляйте по почте в последний день каждого месяца, а от фонда будут приходить чеки, в данном случае на сто долларов.
– За столь мизерную сумму я никогда не…
Тяжелый взгляд Джеффа заставил его замолчать, а затем прошелся по разваливающейся мебели и пыльным занавескам.
– Театральные представления оставьте для простаков. Судя по виду этой свалки, сто баксов – это на девяносто восемь больше того, что вы зарабатываете сейчас. Так что слушайте внимательно. Нас не интересует, скольких людей вам удалось или не удалось излечить на самом деле, – нас интересуют лишь подробные отчеты. Мы их тщательно проверяем. Если попадетесь хоть на малейшем преувеличении, на микроскопической лжи в описании результатов ваших процедур, вы будете немедленно исключены из нашего реестра без возможности восстановиться. Вам ясно?
– Более чем, – уныло ответил Антонини.
Он упал в кресло и начал просматривать брошюру с инструкциями, что-то бормоча. Джефф взглянул на часы и защелкнул дипломат:
– Если есть вопросы, звоните в фонд, номер на внутренней стороне обложки. А мне пора. Я жду междугородного звонка.

Свежесть ранней весны чувствовалась даже в пропитанном смогом воздухе городских улиц. Джефф свистнул, подзывая такси. Продолжая насвистывать, он толкнул внушительную тиковую дверь с золотыми буквами: «Комиссия по благотворительности, обслуживанию и контролю качества». Заметив его, Салли Паркер подняла взгляд от пишущей машинки.
– Засвистите по-другому, когда увидите, кто ждет в вашем кабинете, – сказала она.
– Никому не разрешается ждать у меня в кабинете.
– Похоже, умеренный образ жизни дурно влияет на память. «Мисс Паркер, – сказали вы мне, – если в мое отсутствие придет страдающий плоскостопием джентльмен в ботинках сорок пятого, пусть подождет в моем кабинете». Конец цитаты.
– Представитель закона? – Джефф задумчиво прищурился. – Интересно, что стряслось на этот раз? – Он вошел в кабинет и хмуро уставился на упитанного мужчину, который стоял у окна, держа руку в кармане пиджака. – Моя фамилия О’Хара. Чем могу помочь?
– Маннгеймер, детектив. – Незнакомец неуклюже вытащил левой рукой удостоверение и махнул им; правая оставалась в кармане.
– Рад познакомиться, сержант Маннгеймер. Что вы хотели?
– К нам поступила жалоба…
– На меня?
– Нет, на какого-то жулика по имени Акакака, который, как выяснилось, получает деньги от вашего фонда, и нам нужны некоторые сведения…
– Одну минуту, сержант. – Подойдя к ряду шкафов, Джефф вытащил ящик с табличкой «А – Д» и быстро просмотрел его содержимое, после чего вернулся к столу с папкой в руке и перелистал ее. – Да, помню его, приятный старичок, ему как минимум лет девяносто. Что вы хотите о нем узнать?
– Все. Если вы согласитесь передать нам эти документы, они станут ценным доказательством для суда.
– Этого я сделать не могу, сержант Маннгеймер. – Джефф закрыл папку и положил на нее руки. – Наша документация конфиденциальна. Я отвечу на все вопросы, на какие сумею, но к картотеке вас не допущу.
Будь Маннгеймер чуть внимательнее, он заметил бы, как внезапно похолодел тон О’Хары.
– На вас лежит гражданская ответственность! – прорычал детектив, нахмурившись так, что глаза-пуговки скрылись за бровями. – Этот Акакака – жулик, который якобы читает будущее. Он водит за нос простофиль, а вы его покрываете, О’Хара, и мы имеем право посадить вас в тюрьму вместе с ним как соучастника. Будьте с нами честны, и мы всегда вам поможем, но попробуйте только обмануть, и окажетесь за решеткой.
– Не пытайтесь меня запугать, фараон безмозглый! – рявкнул Джефф, бросая папку в ящик стола и щелкая замком. – Можно подумать, будто у вас самих все кристально чисто. Ввалились без ордера на обыск, пытались в мое отсутствие добраться до конфиденциальных документов, а это самое настоящее уголовное преступление.
– О чем это вы?
– Вы не вынимаете правую руку из кармана – вот о чем! Все мои шкафы надежно заперты. Любой, кто попытается их открыть, получает заряд несмываемой красной краски. Какого цвета ваша рука, Маннгеймер?
Детектив вскочил, и если цвет его руки оставался неизвестным, то лицо определенно побагровело.
– Я все про вас знаю, О’Хара, – заорал он, – но хотел обойтись с вами помягче. Это моя ошибка, и она не повторится. Мы следили за вами в центре города, да, следили, и добьемся…
– Ничего вы не добьетесь, кроме лишних неприятностей на свою дурную голову, – процедил Джефф, – поскольку я записываю наш разговор вместе с угрозами и прочим. К вашему сведению – и к сведению ваших партнеров из городского совета, – я позабочусь о том, чтобы они получили копию этой записи. У нас некоммерческий благотворительный фонд, организованный в соответствии с законами суверенного штата. Наша деятельность состоит в выплате грантов исследователям, отвечающим строгим условиям. Источник наших средств – находящееся в доверительном управлении имущество, оставленное покойным Вольфгангом Шлюсселем, трудолюбивым джентльменом, сделавшим небольшое состояние на свиных консервах. В возрасте сорока пяти лет у мистера Шлюсселя обнаружили рак желудка, и после того, как дорогостоящее лечение оказалось неэффективным, врач выписал дополнительный запас морфия и сказал пациенту, чтобы тот приготовил завещание и смирился с судьбой. Мистер Шлюссель написал завещание, но смиряться с чем бы то ни было не пожелал – он не бедствовал и любил жизнь. Не получив желаемого от обычной медицины, он решил искать иные, неординарные средства и в конце концов нашел среди болот Миссисипи женщину, которая вылечила его змеиным ядом…
– Шарлатанство!
– Мне уже приходилось слышать подобное. Так или иначе, врач мистера Шлюсселя назвал его излечение спонтанной ремиссией и забыл об этом. Но сам мистер Шлюссель ничего не забыл. Ему хотелось помочь людям, которые страдали так же, как и он, но, к несчастью, та женщина вскоре умерла. Мистер Шлюссель благополучно и плодотворно прожил еще десять лет, пока не пал жертвой инфекции желчного пузыря. К несчастью для него, шарлатанов, специализировавшихся на подобных болезнях, рядом не оказалось, и он умер, но завещал все свои деньги на основание фонда, который содействовал бы открытию иных лекарств и методик, способных облегчить страдания многим недужным. Следуя аргументированным советам высокооплачиваемых юристов, организацию создали именно в том виде, в каком вы застали ее сегодня. Это всего лишь исследовательский орган, который содействует открытиям в неизведанных областях и публикует результаты своих поисков. Мы даем грант каждому, кто занимается разработкой новых методик или изобретательской деятельностью и не может получить финансирование из других источников. Не имеет значения, если устройство или метод выглядит поддельным или бесполезным, – наша задача не в том, чтобы оценивать факты, но в том, чтобы попросту их собирать. Люди, получившие от нас гранты, представляют регулярные отчеты о своей работе, которые мы проверяем на точность изложения, но не более того. В конце каждого года объединенные результаты этих отчетов публикуются в виде книги. – Джефф взял со стола толстый том в темной обложке и показал разъяренному детективу. – Вот и все, чем мы занимаемся. Разработка и использование открытий – дело их авторов, так же как семейные проблемы и взаимоотношения с полицией. Все, что я мог бы рассказать вам о гуру Акакаке, содержится в этой книге, которая, вероятно, имеется у вас в полиции. Если нет, с удовольствием пришлю вам экземпляр. Это стоит всего семь долларов. Из книги вы узнаете все, что вам необходимо знать о КБОККе, Комиссии по благотворительности, обслуживанию и контролю качества.
– Да вы все шарлатаны! – взорвался детектив. – Шарлатаны из КБОККа помогают другим шарлатанам…
– Если вы не знаете других слов, сержант, то вам лучше уйти.
– Не шутите надо мной! – рявкнул Маннгеймер, ударяя кулаком по столу.
Кулак был правый. И ярко-красный.
– Ну вот, сами видите, – улыбнулся Джефф.
Детектив дрожал от ярости, лишившись дара речи и понеся поражение на всех фронтах. Похоже, какая-то искорка разума все же вспыхнула в его пропитанном адреналином мозгу, поскольку он с глухим рычанием лязгнул зубами, повернулся и, топая, выбежал из кабинета. Дверь плавно закрывалась сама с помощью специального механизма, так что сержант даже не сумел доставить себе крошечного удовольствия – громко ею хлопнуть.
Выйдя следом за ним, Джефф с удовлетворением увидел, как затворяется входная дверь. Салли сидела в наушниках и слушала запись разговора, то и дело качая головой или прищелкивая языком.
– Ну и выражения… – сказала она. – А вы не слишком-то были с ним вежливы.
– С чего бы? Все знают, что он член городского совета, известного своей продажностью, а я поймал его с поличным, когда он пытался копаться в моих документах. Давайте-ка взглянем на ваши ноги.
Продолжая слушать запись, Салли выставила ноги из-под стола и задрала юбку до колен. Симпатичный вид ее ног несколько успокоил гнев О’Хары – даже ужасный пурпурный цвет тонких чулок не слишком этому мешал.
– Как держатся? – спросил он.
– Сами видите. Я уже восемь месяцев ношу их на работу. Каждый день надеваю – и ни спущенных петель, ни разрывов, ни дыр.
– Может, если бы вы носили их дома, в трамваях, автобусах и так далее, они все же начали бы ветшать.
– Ни за что! – Она опустила юбку и убрала ноги под стол. – Мне и тут-то в них не очень, хотя никто не видит, но я делаю это лишь ради двадцати пяти долларов исследовательского гранта, который вы платите мне каждый месяц. На моих ногах эти чулки смотрятся просто кошмарно.
Джефф вынужден был признать, что так оно и есть. Бархатистая коричневая кожа Салли нисколько не гармонировала с пурпурной полоской.
– Как думаете, мистер Икс еще когда-нибудь придет? – спросила Салли.
Джефф пожал плечами – об этом он не имел ни малейшего понятия. Таинственный человек, именовавшийся в документах «мистером X», пришел однажды, сунул в руки Джеффу пакет с чулками, буркнул, что их вовек не сносить, и исчез. Больше о нем ничего не слышали, и никто не знал, из какого материала изготовлены чулки.
– Если позвонят из Эквадора, ответьте: «No hay reglas fijas», – распорядился Джефф. – Мне нужно воспользоваться «горячей линией», и я не хочу, чтобы мне мешали.
– Принято, босс. No hay reglas fijas.
У себя в кабинете Джефф повернул выключатель, который запирал дверь, затемнял окна, генерировал высокочастотный шум в стенах, потолке и полу, препятствовавший подслушиванию, и отключал все внешние электрические и телефонные линии. Свет моргнул, переключаясь на питание от аккумуляторов. Выдвинув нижний ящик стола, Джефф достал обычного вида телефонный аппарат. Это была «горячая линия», телефон его собственного изобретения, который почти невозможно прослушать извне.
В офисном здании на другой стороне улицы стоял телефон, зарегистрированный на подставную фирму, арендовавшую офис. Его связывал с аппаратом Джеффа модулированный инфракрасный луч, невидимый и необнаруживаемый без соответствующего оборудования. Джефф не сомневался, что полиция уже прослушивает его обычные линии и знает, что он у себя в кабинете и, соответственно, не может незамеченным куда-либо позвонить. Так что полицейских ждал сюрприз. Нажав кнопку, он набрал номер, и телефон через улицу послушно набрал тот же самый номер для него. Услышав гудки, Джефф нажал кнопку разговора.
– Гуру Акакака слушает, – послышался высокий дрожащий голос.
– Кто-то навел на вас копов, – ответил Джефф и отключился.
Звонок, сделанный с помощью автомата на телефонной станции, был слишком короток, чтобы его отследить, но гуру получил предупреждение. Джефф слегка кривил душой, говоря сержанту, что никогда не вмешивается в дела получателей грантов от фонда. На самом деле ему этого совсем не хотелось, но порой вынуждали обстоятельства – как сейчас. Гуру, обаятельный старичок, специализировался на предсказаниях будущего, обычно открывая пожилым вдовушкам секреты биржевой игры и беря заранее процент с дохода, который они могли получить, последовав его советам. Если они теряли деньги, Акакака объяснял, что виной тому вредное излучение черных звезд из космоса и единственный способ их обмануть – еще раз попытать счастья на бирже. Бывало, какая-нибудь вдова заглядывала в свой банковский счет и вызывала полицию. Судя по всему, так случилось и в этот раз.
Полиция смотрела на подобные махинации весьма косо, хотя Джефф, следовавший иным правилам, не видел в них особого вреда. В конце концов, выиграть на бирже может любой, с помощью гуру или без него. К тому же в интересах фонда было, чтобы гуру Акакака оставался на свободе, – он не имел никакого понятия о биржевой игре, попросту читал перечни названий в ежедневной газете, но успех его предсказаний роста или падения акций далеко выходил за рамки случая. Возможно, он действительно видел будущее, и именно это Джеффу хотелось выяснить.
Джефф убирал телефон «горячей линии» обратно в стол, когда раздался приглушенный стук в массивную дверь.
Повинуясь мгновенному рефлексу, он нажал большим пальцем на панель под крышкой стола, и на ладонь упал револьвер тридцать восьмого калибра. Салли никому не позволила бы беспокоить Джеффа, когда он говорил по «горячей линии», даже если бы в здании бушевал пожар. Раз его все-таки потревожили, значит случилось нечто и впрямь серьезное, а опыт научил его, что в таких ситуациях револьвер в руке сто́ит двух в столе. Повернув отпиравший дверь выключатель, он прицелился сквозь тонкую фанеру передней стенки стола.
Дверь распахнулась, и в помещение ввалился потный толстяк, таща за собой протестующую Салли, которая лупила его тяжелой сумочкой.
– Спасите! – воскликнул толстяк, пытаясь прикрыть голову от ударов. – Мне нужно увидеться… с вами, мистер О’Хара… Простите, что помешал, но… это очень важно… Ой! – Сумочка угодила по уху.
– Можете отпустить его, верный страж. – Джефф убрал револьвер обратно в стол. – Это один из самых старых наших грантополучателей, доктор Юсабиус…
– Доктор Хэмпстед, если позволите. Кое-какие неприятности в Чикаго… ну и понимаете… новая фамилия…
– Прекрасно понимаю. Позвольте представить вам доктора Хэмпстеда, мисс Паркер.
– Он мог бы и подождать! – презрительно фыркнула Салли, хладнокровно поправляя прическу.
– Дело не терпит отлагательства, милая леди… Примите мои глубочайшие извинения. Пришлось спешить… Полиция…
– Кто-нибудь видел, как вы сюда вошли? – прервал его Джефф.
– Нет, я был крайне осторожен… хотя знаю, что за мной следили.
– Салли, не будете ли вы так добры занять свое место за машинкой и запомнить, что после ухода сержанта Маннгеймера никто здесь не появлялся.
– В таком случае я вполне заслуживаю премию на Рождество. За лжесвидетельство.
– И вы никогда не слышали ни о ком по имени доктор Хэмпстед.
Дверь за Салли закрылась, и посетитель едва успел устроиться в кресле, когда в селекторе послышался ее голос:
– К вам сержант Маннгеймер и еще один джентльмен.
– Пусть войдут, – ответил Джефф, нажимая кнопку, включавшую спрятанный под волосами Салли наушник. – Но не раньше чем через пятнадцать секунд!
Отключив селектор, он метнулся к шкафам.
– Как же я рад, что каждый день не похож на предыдущий, – вздохнул он, одновременно нажимая на ручки ящиков «К – Л» и «С – Т». Вертикальный ряд ящиков плавно скользнул вперед, открыв проход в комнатку. – Сюда, быстрее. Хоть там и тесновато.
Хэмпстед со стоном протиснулся в укрытие:
– Прошу прощения… что доставил вам хлопоты…
Джефф швырнул ему вслед оторвавшуюся пуговицу и вернул ящики на место, после чего возвратился к столу и взял с него папку. В то же мгновение открылась дверь.
– Где он?! – рявкнул Маннгеймер, вваливаясь в кабинет.
По пятам за сержантом следовал тип, внешне почти не отличавшийся от него, – такой же квадратный и плоскостопый.
– Прошу прощения?
– Меня не проведешь, О’Хара. Присутствующий здесь детектив Коварский видел, как сюда вошел шарлатан по имени Хэмпстед.
– Рад познакомиться.
– Никто не заметил, как он отсюда вышел, а у Коварского есть ордер на его арест. Где он?
– Явно не здесь. Говорите, его видели, когда он входил в этот кабинет?
– Нет, он вошел в здание, но куда он еще мог пойти, как не в ваш клуб чокнутых?
– Я не желаю больше слышать оскорблений в мой адрес или обвинений во лжи, сержант. – Голос Джеффа был холоден, словно сибирская ночь. – Наш разговор записывается, он будет использован в качестве доказательства в суде, если я решу подать против вас иск. Можете обыскать кабинет, и сами убедитесь, что здесь никого нет. Обыщите приемную, и обнаружите то же самое. Как видите, тут нет других дверей и комнат. А затем я попрошу вас выйти вон и больше меня не беспокоить.
Что-то бормоча и кипя от злости, детективы прошлись по двум комнатам, словно медведи по клетке, после чего удалились. Великодушно улыбнувшись, Джефф включил селектор:
– Бонус в тридцать долларов к празднику за не входящие в должностные обязанности услуги.
– Можете называть это подкупом за ложь, я не обижусь.
Снова заперев дверь, Джефф открыл шкаф и помог Хэмпстеду выбраться.
– Я уже не молод, – простонал Хэмпстед, опускаясь в кресло и утирая лоб аккуратно сложенным носовым платком. – Просто не могу снять с себя бремя служения человечеству, несмотря на все поношения и оскорбления. Сложность в том, что…
– Давайте по порядку, доктор. – Джефф положил на стол папку. – Сверим все данные, а потом продолжим. Вы упоминали, что больше не практикуете под фамилией Юсабиус?
– Хэмпстед. Доктор Хэмпстед, если позволите, по материнской линии.
– Хорошо, пусть будет Хэмпстед. Так, давайте посмотрим… Родился… учился… степень бакалавра по химии… доктор хиропрактики. Вы не получали других степеней со времени нашей последней встречи?
– Ну… собственно, одну получил. Меня удостоили звания доктора целительства.
– Это, видимо, с той фабрики дипломов в Канзасе? Сто баксов, и вы доктор по почте?
– Сто пятьдесят, мой мальчик. Что поделаешь – инфляция. Но документ в самом деле превосходный, натуральный пергамент.
– Так, вроде все… или хотите что-нибудь добавить про ваше лекарство для ног «Малыш-атлет»?
– Лучше бы вы не напоминали, дружище, об этой черной полосе в моей жизни. Учтите, во всем виноват мой ассистент – я никогда не добавил бы столько фенола в…
– Конечно, док.
– Последний пациент уже выписывается из больницы, пересадка кожи прошла успешно. Прошу вас, забудьте об этом неприятном инциденте. Сейчас я занимаюсь совершенно иным, облегчаю страдания человечества с помощью моей чудодейственной «Формулы двадцать один икс».
– Хотелось бы услышать об этом побольше. – Джефф достал из ящика бутылку древнего бурбона и два стакана. – Ваши гланды не возражают против небольшой профилактики?
– Мои гланды, как всегда, в полном здравии, – ответил Хэмпстед, быстро протягивая руку. – Но вот нервы поправить не помешает.
Причмокнув, он выдохнул, выпил полстакана и поудобнее устроился в кресле.
– «Формула двадцать один икс» – итог многолетнего корпения в лаборатории, плод моего гения, полностью отвергнутый закосневшим медицинским сообществом. Но мне уже приходилось нести подобное бремя. Будучи в долгу перед страждущим человечеством, я пожертвовал многим, чтобы основать небольшую клинику в бедном районе, где я специализируюсь на болезнях носа, горла и легких, почти эндемичных в данной местности в это время года.
– И как идут дела?
– До сегодняшнего дня шли превосходно! – Слегка покрасневшие глаза Хэмпстеда вспыхнули гневом, и он допил бурбон. – Каждый считает меня своим другом, и только один человек желает мне зла. «Формула двадцать один икс» настолько эффективна, что я берусь лишь за те случаи, с которыми не могут справиться остальные врачи. Подобным респираторным инфекциям особенно подвержены дети, и, когда они месяцами страдают без малейшего улучшения, а родители получают огромные счета, больных приводят ко мне. Я прописываю очистительную диету, дыхательные упражнения для вентиляции легких, полоскания для укрепления горла – и бутылочку «Формулы двадцать один икс». И все. Прием любого пациента стоит пять долларов, и матери плачут от радости, видя результаты моего чудодейственного лечения. Ко мне приходят богатые и бедные, включая детей троих наших городских полицейских, что отчасти объясняет, почему меня не преследуют. Но у меня есть враг, некий врач по фамилии Миган. Обманом завладев небольшим количеством «Формулы двадцать один икс», он проанализировал ее и заявил, что она не представляет никакой ценности – моя панацея, излечившая восемьдесят семь пациентов, которым он не сумел помочь!
– И он заявил на вас в полицию?
– Совершенно верно. – Хэмпстед мрачно уставился на дно пустого стакана. – И я боюсь, мне потребуются средства, чтобы перебраться в более дружелюбное место.
– Это можно устроить. – Джефф снова наполнил стаканы. – Но вы знаете правила предоставления гранта. Необходимы подробные отчеты, а в данном случае мне понадобятся сведения о ваших полосканиях, дыхательных упражнениях и очистительной диете. А также образец чудодейственной «Двадцать один икс».
– Я тщательно вел отчеты, как всегда, но они в моей квартире, в кабинете. Боюсь, полиция устроила там засаду.
– Придумаем способ их достать. Как насчет лекарства?
– Не уверен… это секретная формула…
– Но у вашего доктора Мигана уже есть образец, так что, если вы дадите мне другой, никакого вреда не будет.
– И все-таки…
Джефф вынул из запертого шкафа зеленый металлический ящик, поставил его на стол и открыл. Внутри лежало множество зеленых банкнот.
– Вот что мы сделаем. Фонд предоставит вам грант в размере двухсот долларов в месяц в течение года. Учитывая, что вы уже какое-то время работали над проектом, мы передвинем дату на год назад, так что вы сможете получить полную сумму сразу же. Две тысячи четыреста долларов.
Он вынул пачку банкнот и с хрустом ее согнул.
– По рукам! – Хэмпстед поставил на стол бутылочку с дымчатого цвета жидкостью.
За ней последовал помятый листок с инструкцией по применению.
– Подпишите бланк и поставьте дату. А потом подумаем, как вытащить отчеты из вашего кабинета.

Имевшийся в конторе запас еды – банка мясных консервов и коробка крекеров – вполне удовлетворил Хэмпстеда, а вечером Джефф оставил доктора взаперти за надежной дверью. Поскольку за Джеффом следили по крайней мере двое детективов, он отправился в один из самых дорогих ресторанов города – как ради собственного удовольствия, используя средства на представительские расходы, так и для того, чтобы заставить городскую казну пойти на некоторые траты. Судя по виду обоих полицейских, они любили хорошо поесть. Через четыре часа, съев семь блюд, выпив бутылку вина и выкурив хорошую сигару, он вздохнул, отодвинул стул и стряхнул с себя «хвост»: в последний момент вскочил в трамвай, пройдя через отель и проскользнув через кинотеатр. Потом вернулся кружным путем к себе в кабинет и разбудил храпящего Хэмпстеда.
– Я готов. – Хэмпстед облизнул пересохшие губы и потер заспанные глаза. – Может, еще по стаканчику напоследок?
Они выпили, и Джефф отметил различные пути проникновения в квартиру Хэмпстеда:
– Входная дверь отпадает, за ней наверняка следят. За выходом в переулок, скорее всего, тоже. Может, стоит пробраться через крышу с соседнего здания? Или по пожарной лестнице?
Хэмпстед глухо застонал:
– Надо подниматься на шестой этаж, а я уже немолод. Но это куда лучше, чем заниматься акробатикой на пожарной лестнице. Пошли?
– Одну минуту, мне нужно переодеться в рабочую одежду.
Хэмпстед с интересом наблюдал, как Джефф облачается в короткую черную куртку, завязывает шарф, скрывающий белую рубашку, надевает темные туфли на резиновой подошве и синий берет. Затем он примерил темные очки и фальшивые черные бороду и усы.
– Не слишком ли откровенно, мой мальчик? – спросил Хэмпстед. – Маскировка в стиле Шерлока Холмса и немого кино, вы лишь внимание к себе привлечете.
– Я надену это только после того, как привлеку к себе внимание. – Джефф засунул поддельную растительность в карман. – Незапатентованный метод О’Хары. Любой, кто меня в этом увидит, может сказать, что у подозреваемого моя походка, мое телосложение и вообще это могу быть я, но, пока меня не поймают – что я им вряд ли позволю, – до конца они уверены быть не могут. Идем.
Они спустились на автоматическом лифте в подвал. Джефф убедился, что вокруг нет уборщиков, и они углубились в серые и пыльные недра здания. Остановившись перед зеленой металлической дверью, Джефф достал связку ключей.
– Что мы тут делаем? – спросил Хэмпстед, показывая на жирную надпись на двери: «Высокое напряжение – не входить». Дальше следовало: «50 000 вольт – опасно», а также: «Городская электросеть». Угрожающий облик двери довершался большим черепом со скрещенными костями.
– Еще одно доказательство силы печатного слова, – ответил Джефф, отпирая и распахивая дверь.
Они вошли в следующий подвальный коридор, выкрашенный краской несколько иного оттенка. Когда дверь за ними закрылась, Хэмпстед с удивлением увидел, что предупреждающая надпись повторяется и по эту сторону.
– Где же электричество?
– Лишь в вашем воображении. Я приделал эту дверь к стене подвала в выходные, перед тем как должен был приступить к работе новый сторож. Он, естественно, воспринял ее как неотъемлемую часть здания и даже к ней не подходил. Как и работники городской электрической компании, которые вообще о ней не слышали. Пришлось лишь подождать несколько месяцев – техперсонал на таких работах сменяется быстро, – пока то же самое не произошло и в соседнем здании, а потом я проделал в стене дыру и обзавелся персональным входом. Это многоквартирный дом, так что мы просто выйдем из него как его законные жители.
Поднявшись на крышу четвертого из ряда соседствующих домов, они двинулись дальше в сторону квартиры Хэмпстеда, которая заодно служила ему и рабочим кабинетом. Холодный ветер бросал им в лицо хлопья снега, помогая маскироваться. Дверь на крыше оказалась заперта, но у Хэмпстеда был ключ. Оставив ее открытой на случай бегства, они тихо спустились на первый этаж.
– Кто-то может прятаться внутри, – прошептал Хэмпстед, когда они приблизились к его двери.
– Придется рискнуть, нам необходимы ваши отчеты.
Надев бороду и очки, Джефф открыл дверь и неслышно вошел. Руки он держал перед собой, но в квартире никого не оказалось.
– Вон там папки с отрывными листами. – Хэмпстед показал на темные очертания книжных полок.
Посветив карманным фонариком, Джефф нашел папки и перелистал содержимое – стандартные бланки отчетов КБОККа. Листы из папок переместились в его карман, и в то же мгновение послышался грохот, а дверь едва не слетела с петель.
– Выходите! – проревели из коридора. – Мы знаем, что вы там!
– Попались! – выдавил Хэмпстед.
– Куда ведут эти окна? – прошипел Джефф.
– Во двор.
– Пошли! – сказал Джефф, открывая окно.
Дверь содрогнулась от очередного удара, и верхняя петля со скрежетом подалась.
– Еще немного, и они будут здесь! Вы первый, док!
Хэмпстед спрыгнул с восьмифутовой высоты во двор. Джефф не дал ему упасть, крепко держа за руку. Едва ученый приземлился, дверь с треском и грохотом слетела с петель и в помещение ворвалась громадная туша сержанта Маннгеймера.
– Стоять! Я вас вижу! Стоять, я сказал!
Джефф перекатился через подоконник и свалился на землю, надеясь, что не сломает ногу. Приземлившись по-кошачьи, он вскочил и потащил Хэмпстеда к воротам, ведущим в переулок. Они преодолели полпути, когда в окне появился детектив.
– Стоять, или стреляю!
Они были уже за углом, когда позади раздался первый выстрел и в темноте свистнула пуля. Послышался грохот металла и хриплый возглас.
– Похоже, Маннгеймер налетел на мусорные баки, которые мы благополучно миновали! Это его задержит. Пора прибавить скорости, док. Еще раз за угол, и мы в безопасности.
– Простите… боюсь, я не смогу… Похоже, у меня проблема…
Хэмпстед ковылял все медленнее, и Джеффу приходилось чуть ли не волочь его на себе. Вот ученый окончательно остановился и осел, прислонившись к стене и тяжело дыша:
– Сердце… Похоже, дальше мне не уйти. Не могли бы вы… у меня в кармане… нитроглицерин…
Достав упаковку таблеток, Джефф вложил две в рот Хэмпстеду. Послышался полицейский свисток и топот бегущих по переулку ног.
– Идите, Джефф. Все будет в порядке… а отдых в тюрьме мне сейчас не помешает. Какой смысл нам обоим…
Джефф поколебался, глядя, как из-за угла появляется яркий луч фонаря.
– Не беспокойтесь, – сказал О’Хара, – мы все равно выкрутимся. И ваши записи нам в том помогут.
Повернувшись, он выскочил из освещенного круга и бросился бежать по переулку. Даже если бы Джефф остался, Хэмпстеду это ничем бы не помогло, но, пока О’Хара сам на свободе, можно сделать еще очень многое.
Но он слишком долго медлил. В очередной раз свернув за угол, Джефф услышал новые свистки, спереди и с боковых улиц. По сути, он оказался в ловушке.
– Что-то я начинаю уставать от всей этой беготни, – пробормотал Джефф.
Сорвав шарф, он утер им пот с лица и бросил на тротуар. Туда же полетели берет, очки в роговой оправе и накладная борода. Затем он быстрым движением выскользнул из темной куртки, выворачивая ее наизнанку. Другая ее сторона была из белого нейлона, с подвернутыми полами, державшимися на нескольких стежках. Джефф разорвал нитки, и полы упали, превращая куртку в плащ до колен.
Шагнув к обочине, Джефф запихал маскировочные средства в открытый канализационный люк, после чего не спеша зашагал в ту сторону, откуда только что пришел. Достав на ходу из кармана сплющенную фетровую шляпу, он расправил ее и надел. То была итальянская борсалино, единственная несминаемая шляпа в мире. Из другого кармана он вынул трубку, уже набитую табаком и снабженную электрическим поджигом, и, нажав скрытую кнопку, глубоко затянулся. Проходя под уличным фонарем, он выпустил большой клуб дыма, и тут же сзади донесся тяжелый топот сержанта Маннгеймера, за которым следовал полицейский в форме. Маннгеймер пробежал было мимо, но взглянул на лицо Джеффа и тут же замер.
– Вы арестованы, О’Хара! Вам не уйти! – проскрежетал он, хватая Джеффа за руку.
Джефф спокойно попыхивал трубкой, не говоря ни слова, пока не появился сопровождавший сержанта полисмен.
– О чем вы, Маннгеймер? У вас есть ордер на арест? А если даже и есть – в чем меня обвиняют?
– У меня нет ордера, О’Хара, но я собственными глазами видел, как вы лезли из окна, помогая шарлатану Хэмпстеду сбежать!
– Этого просто не может быть, поскольку я еще не дошел до жилища доктора Хэмпстеда. Как выглядел человек, которого вы приняли за меня?
– Да бросьте, я же вас видел! С накладной бородой, в очках, в черной куртке и берете… – Сержант не договорил, заметив белый плащ и серую шляпу.
– Человек, которого вы видели, тоже курил трубку? – спокойно спросил Джефф.
В наступившей тишине отчетливо послышался скрежет зубов Маннгеймера.
– Возможно, вы ошиблись в темноте, сержант, – после долгой паузы сказал полицейский в форме. – Этот парень нисколько не подходит под ваше описание, к тому же он шел в другую сторону. Вряд ли это он.
– Совершенно верно, офицер, – кивнул Джефф, показывая трубкой на ряд темных дверей по другую сторону улицы. – Между прочим, я видел, как подходящий под ваше описание человек вбежал в одно из тех зданий. Возможно, это именно тот, кого вы ищете.
– Это вам так с рук не сойдет! – прохрипел Маннгеймер, не отпуская Джеффа. – Вы все равно окажетесь за решеткой, и мы выбьем из вас всю правду.
– Что ж, пожалуйста, – спокойно сказал Джефф. – Но потом я подам на вас в суд за неправомерный арест, а присутствующий здесь офицер даст показания, что я нисколько не похож на вашего подозреваемого, и я еще представлю аудиозаписи, подтверждающие вашу предвзятость и постоянные попытки мне досадить. Вы проиграете дело. И если даже вас не уволят со службы, то понизят до рядового топтуна и пошлют в такое захолустье, что в участок придется звонить по межгороду.
Сержант Маннгеймер медленно отпустил руку Джеффа, издавая горловые нечленораздельные звуки.
– Ну вот и хорошо. – Джефф выпустил клуб ароматного дыма и зашагал прочь.
За углом он ускорил шаг, на случай если сержант вдруг передумает. Наличие в карманах отчетов Хэмпстеда, а также кое-чего еще объяснить было бы непросто, но он надеялся, что вся эта история умрет естественной смертью. Джефф свистом остановил такси, и мгновение спустя оно уносило его прочь, туда, где ему ничто не угрожало.
Навстречу, мигая огнями и воя сиреной, пронеслась «скорая помощь», и Джефф вдруг вспомнил, что оставил Хэмпстеда в беде. Высадившись из такси у своей конторы, он расписался в книге ночных дежурств в вестибюле и направился к себе в кабинет. Раскладывая на столе листы с отчетами, он другой рукой набирал телефонный номер.
– Чего надо? – спросил гнусавый голос сквозь грохот музыки и нестройное пение.
– Блэкстоун у вас?
– Он всегда у нас, когда заведение открыто.
Телефон ударился обо что-то твердое. Джефф продолжал читать отчеты, пока в трубке не послышался приятный баритон:
– Энтони Дж. Блэкстоун слушает, с кем имею честь?
– Это Джефф. У меня для вас срочная работа. Будьте готовы ко всему – у вас появился новый клиент.
– Вообще-то, Джеффри, у меня есть и другие неотложные дела.
– Надраться вы сможете и завтра. Да и сегодня ночью; если что, клиентами будет кому заняться. Речь идет об официальном деле КБОККа, и за вашим клиентом стоит наш фонд.
– Вот это уже совсем другой разговор, Джеффри. Подробности?
С таким адвокатом, как Блэкстоун, Хэмпстед мог рассчитывать на любую дозволенную законом защиту, а может, и на чуть большую. Покончив с этим, Джефф наконец сосредоточился на отчетах. К трем часам ночи он разрешил себе немного расслабиться и налил в стакан на четыре пальца контрабандного виски. Стоя у окна, он смотрел на спящий город и раскладывал по полочкам выясненное.
Первое: Хэмпстед вел подробные записи обо всех своих пациентах, а также отмечал с их слов, сколько времени они безрезультатно лечились у других врачей.
Второе: все пациенты безуспешно лечились у других врачей от одной до восьми недель.
Третье: все пациенты Хэмпстеда страдали острой простудой, сопровождавшейся лихорадкой и болью в горле.
Четвертое: все пациенты выздоровели.
Многое зависело от правдивости отчетов Хэмпстеда, но это можно было проверить. Джефф не сомневался в их подлинности с тех самых пор, как Хэмпстед начал получать гранты КБОККа. От большинства его снадобий было крайне мало пользы, но отчеты всегда отличались скрупулезной точностью. Шансы на то, что верны и последние, были весьма высоки, и в таком случае Джефф знает, что делать.
К рассвету он уже составил план действий. Побрившись, он принял несколько таблеток кофеина, запил их амфетамином с небольшим количеством бурбона и почувствовал, что готов. Джефф надел чистую рубашку, табачного цвета костюм, большие черные ботинки на толстой подошве, с квадратными носами и легкую серую фетровую шляпу. Сделав на офисном ксероксе копии отчетов Хэмпстеда, он сунул их в карман вместе с бутылочкой «Формулы 21-X» и вышел.
За стимуляторами последовали обильный завтрак и четыре чашки крепкого кофе. Когда он закончил, город вокруг уже просыпался. Позвонив в бар «Последний шанс», он выяснил, что Блэкстоун вернулся с добрыми известиями: доктор Хэмпстед прекрасно себя чувствует и крепко спит в тюремной больнице. Джефф отправился на такси в коммерческую лабораторию, где оставил «Формулу 21-X» для анализа, а затем поехал в больницу, там как раз начинался утренний прием.
– Мне к доктору Мигану, – сказал он медсестре, пристально глядя на нее и не обращая внимания на разномастное сборище пациентов в приемной.
– Я запишу вас, сэр, но придется подождать своей очереди.
– Я лейтенант О’Хара, – бросил Джефф, взмахивая перед ней бумажником с золотым жетоном, – и здесь нахожусь по служебной надобности.
– Да, конечно, лейтенант, одну минуту. – Она поспешила в кабинет.
Войдя следом за ней, Джефф показал жетон Мигану:
– Доктор, я бы хотел получить у вас некоторые сведения о так называемом докторе Хэмпстеде, арестованном вчера вечером. Насколько нам известно, вы можете помочь.
– Всегда рад, лейтенант. Прошу вас, садитесь.
Доктор Миган сплел пальцы на столе, терпеливо ожидая вопросов, – пожилой, чисто выбритый, надежный семейный доктор, привыкший к банальным жалобам пациентов и достаточно опытный, чтобы при необходимости направить их на специализированное лечение. Вздохнув, Джефф разложил перед собой копии отчетов:
– Мы обнаружили, что этот Хэмпстед лечил некоторых ваших пациентов. Надо понимать, без вашего разрешения или одобрения?
– Конечно.
– Не могли бы вы рассказать кое-что о них?
– С радостью помогу, чем смогу.
– Хорошо. Например, Мария Чавес, девяти лет, – от чего вы ее лечили перед тем, как она пошла к Хэмпстеду?
– Одну минуту. – Доктор Миган развернулся в кресле и перелистал карточки в ящике на соседнем столе. – Да, маленькая Мария. Я ее помню, но хотел удостовериться. У нее был инфекционный мононуклеоз, весьма тяжелый случай.
– А Золтан Кадьир, пяти лет?
– Так… Да, тоже инфекционный мононуклеоз.
Джефф проверил еще пятерых, получив тот же ответ, и наконец спросил:
– Может быть так, что Хэмпстед лечил лишь тех ваших пациентов, которые страдали от одной и той же болезни?
– Вполне вероятно. Была суровая зима, и инфекционным мононуклеозом в наших краях болели многие.
– Не могли бы вы просветить меня, что это такое? Я далек от медицины.
– Конечно. Это инфекционное заболевание, характеризующееся внезапным началом и острым течением, сопровождающееся болями в горле, шейной лимфаденопатией и перемежающимися фебрильными эпизодами…
– Хватит, доктор! Я ничего не понял уже после болей в горле.
– Можно сказать проще: распухшие шейные железы и лихорадка, – улыбнулся Миган.
– Да уж, приятного мало. Могу понять, почему родители тревожились, когда эту хворь подхватывали их дети. Хэмпстед утверждает, что вылечил всех.
Впервые за все время разговора профессиональное спокойствие оставило доктора Мигана – для него это была больная тема.
– Это обманщик, мошенник! Инфекционную болезнь невозможно излечить полосканиями, дыхательными упражнениями и его фальшивым снадобьем, которое на самом деле всего лишь сладкая вода с добавкой антигистаминов и обычного средства от насморка, вроде тех, что можно найти в любом дешевом сиропе от кашля, который продается без рецепта.
– Значит, средства Хэмпстеда не могут излечить инфекционный мононуклеоз?
– Никоим образом! Разве что сделать еще хуже.
– У меня есть сведения, что вы получили образец лекарства Хэмпстеда и проанализировали его.
– Да, вот он. – Доктор достал из ящика полупустой пузырек и лист бумаги. – А вот и отчет из лаборатории. Я давно считал, что этот шарлатан угрожает здоровью общества, и, поскольку власти никак не пытались его остановить, провел расследование сам. У моей восьмилетней племянницы тяжелый случай инфекционного мононуклеоза, и я попросил ее мать сводить девочку к Хэмпстеду. Так я получил этот образец.
– Вы позволили шарлатану лечить малышку?
– Нет, конечно, я лишь хотел добыть «Формулу» Хэмпстеда. Ее я оставил себе.
– Значит, ваша племянница выздоровела?
– Как я уже сказал, у нее тяжелый случай, с трудом поддающийся лечению. Она все еще больна.
– Судя по всему, лекарство Хэмпстеда помогло всем его пациентам, так что вряд ли оно бы повредило…
– Лейтенант О’Хара, вы не медик, – бросил Миган, гневно раздувая ноздри. – Я же не учу вас вашей профессии, так что и вам не стоит учить меня моей. Ни один квалифицированный врач ни при каких обстоятельствах не счел бы эту чушь настоящим лекарством.
– Но…
– Всего хорошего, лейтенант. Меня ждут пациенты.
Джефф взял шляпу и вышел. Открыв дверь, он столкнулся лицом к лицу с вытаращившимся на него сержантом Маннгеймером.
– Доброе утро, сержант. Уверен, доктор вас примет.
Обойдя застывшую на пороге массивную тушу, Джефф отправился дальше. Он жалел, что не может услышать предстоящий разговор, в котором наверняка будет упомянута фамилия О’Хары, но у него имелись дела и поважнее.
Прежде всего он зашел в лабораторию, где его уже ждали результаты анализа. Он прочитал их в такси. Похоже, «Формула 21-X» Хэмпстеда представляла собой именно то, о чем говорил доктор Миган. Получив от водителя сдачу, Джефф поднялся по серым гранитным ступеням и нырнул в телефонную будку.
– Комиссия по благотворительности, обслуживанию и контролю качества, доброе утро.
– Говорит ваш работодатель. Что нового?
– Рад, что вы позвонили, мистер Синкович. Возможно, вам удастся найти адвокатов мистера О’Хары. Тут двое полицейских, и они говорят, что хотят его арестовать.
– Так я и предполагал, но, как мне кажется, он запросто выкрутится, сам притворившись полицейским. Верно?
– Верно.
– Займите их чем-нибудь. В крайнем случае покажите свои ноги. Меня не будет до завтра, и к тому времени либо все разрешится, либо я заработаю девяносто девять лет каторги.
– Удачи вам, мистер Синкович. Гвардия умирает, но не сдается.
– Так сказал генерал Камброн при Ватерлоо в тысяча восемьсот пятнадцатом, но сам он умер только в тысяча восемьсот сорок втором, и французы проиграли сражение – что подтверждает либо одно, либо другое.
Повесив трубку, он вошел в библиотеку Медицинского центра, намереваясь во всех подробностях изучить историю, способы лечения и симптомы инфекционного мононуклеоза, чтобы иметь возможность говорить на равных со специалистами, которых он собирался нанять. Если в лекарстве Хэмпстеда содержится хоть что-то полезное, оно будет обнаружено, и данный факт станет серьезным аргументом защиты в суде. Джефф не рассчитывал в одночасье обнаружить золотую жилу, но именно так и случилось.
– Эврика! – прошептал он, глядя на лежавшую перед ним газетную вырезку.
Пока делалась ее копия, он вернулся в телефонную будку и сквозь толпу завсегдатаев и обслуги «Последнего шанса» пробился к Блэкстоуну.
– Как дела? – спросил Джефф.
– Лучше, чем я предполагал, Джеффри, но все равно плохо. Собственно, никто особо не хочет сажать Хэмпстеда в тюрьму, учитывая его больное сердце и невинный вид. К тому же, что еще более важно, у одного из надзирателей и нескольких полицейских он успешно вылечил детей. Уверен, если кое-кого подмазать, мы вытащим его с условным сроком и штрафом. Вот только обвинения со стороны некоего врача осложняют задачу.
– Подразумеваете доктора Мигана?
– Вы прекрасно осведомлены.
– А если Миган откажется от обвинений, тогда есть шанс?
– В таком случае могу гарантировать, что самое большее через неделю счастливый мистер Хэмпстед будет греть спину под флоридским солнцем.
– Действуйте, адвокат. Мяч на вашей стороне.
Повесив трубку, Джефф поспешил на поиски очередного такси. На этот раз его походка была чуть более пружинистой – после долгой ночи предстоял еще более долгий день, но конец пути был уже виден.

– Что вам тут нужно, самозванец? – сердито спросил доктор Миган входящего в кабинет Джеффа и потянулся к телефону.
– Пришел поговорить с вами, доктор. Я вовсе не самозванец, и можете положить трубку – ваша медсестра уже позвонила в полицию, сообщив о моем приходе. Прежде чем сюда явятся копы, мы успеем побеседовать.
– Мне нечего сказать тому, кто назвался лейтенантом полиции и показал фальшивый жетон.
– Все было не так. Я представился как лейтенант О’Хара, и это соответствует действительности: я состою в резерве морской пехоты. В Англии офицеры используют звания в гражданском обиходе, но, похоже, здесь мне придется от этой привычки отказаться, поскольку она ведет к недоразумениям. А жетон у меня вместо визитки. – Он раскрыл на столе бумажник, и доктор Миган удивленно прочитал: «Джеффри О’Хара, директор фонда КБОКК». – Но сейчас все это не важно. Куда важнее обсудить ваши обвинения против Хэмпстеда, чье единственное преступление состоит в том, что он опередил свое время.
– Тут нечего обсуждать.
– Думаю, есть что. Позвольте задать один вопрос: что может сделать пациент, если доктор поставил ошибочный диагноз и предложил неэффективное лечение?
– Может подать в суд за халатность.
– Учтите, доктор, – это вы сказали, не я. А теперь позвольте прочитать выдержку из итогового доклада собрания Американской коллегии аллергологов. Она касается псевдомононуклеоза, недавно обнаруженного заболевания, клинически неотличимого от инфекционного мононуклеоза…
– Дайте взглянуть. – Доктор Миган потянулся к вырезке.
По мере того как он читал, морщины на лице становились все глубже, а когда он медленно положил вырезку на стол, стало ясно, что он настоящий старик.
– Видите ли, доктор, – как можно вежливее сказал Джефф, – Хэмпстед лечил болезнь, которую вы не распознали. Как вы могли заметить, рекомендованное лечение от псевдомононуклеоза в своей основе точно такое же, как от любой хронической носоглоточной аллергии: средства от насморка, соляные промывания, препятствующие вторичным инфекциям и болям в горле, повышение окружающей влажности. Иначе говоря – принимайте «Формулу двадцать один икс», почаще открывайте окна и полощите горло.
– Но… это собрание состоялось всего несколько месяцев назад. Новых публикаций и лекарств слишком много, за всем просто не уследить…
– Сегодня чуть раньше вы говорили мне другое – про черное и белое. Вы всегда правы, а шарлатаны всегда ошибаются. Но единственная ошибка данного шарлатана заключается в том, что он слегка опередил время. Аллергологи немало потрудились, чтобы обнаружить эту болезнь, но они ошибались, называя ее новой. Она уже существовала какое-то время, иначе врачи не смогли бы выявить ряд ее случаев, а Хэмпстед не смог бы лечить ее. Вы справились со всеми случаями истинного мононуклеоза, но вам не поддалась внешне похожая на него болезнь. Вероятно, то же самое имело место и у других врачей. Потом Хэмпстед занялся теми случаями, что оказались вам не по зубам, и добился стопроцентного успеха. Вы говорили мне, что шарлатан всегда не прав, но в данной ситуации не правы оказались вы, не став выяснять, насколько реальны применяемые им средства. Так что помогите ему. Он уедет из этого штата и никогда вас больше не побеспокоит, если вы откажетесь от обвинений против него.
– Я… не могу…
– У вас было восемьдесят семь пациентов, которых вы подвергли неправильному лечению и которых поставил на ноги Хэмпстед. Вряд ли они будут рады видеть, как вы свидетельствуете против него в суде, а ведь за ними стоят восемьдесят семь возможных обвинений в халатности.
– Вы мне угрожаете, сэр?
– Вовсе нет, просто излагаю факты. И последнее. Вы будете лечить вашу племянницу средством, рекомендованным коллегией аллергологов, а ведь это и есть средство Хэмпстеда, то самое, в применении которого вы его обвиняете. Разве это честно?
Пауза затягивалась. В кабинете было столь тихо, что отчетливо слышалось тиканье огромных старинных часов. Затем доктор Миган вздохнул, признавая свое поражение:
– Я отказываюсь от обвинения. У меня действительно нет выбора.
– Разумное решение, доктор. Поздравляю. Полагаю, вы сами увидите, что всем, и вам в том числе, от этого будет только лучше.
Послышался стук в дверь. Джефф встал и открыл, улыбнувшись при виде багровой от злости физиономии:
– Входите, сержант Маннгеймер. У меня для вас немало интересных новостей.

«Выдержка из статьи, опубликованной в „Медикал трибьюн“ 
от 27 марта 1964 года 
Найден вид аллергии, полностью схожий клинически с инфекционным мононуклеозом.
Майами-Бич, Флорида. На состоявшемся здесь Двадцатом ежегодном конгрессе Американской коллегии аллергологов врач из Массачусетса описал псевдомононуклеоз аллергического происхождения, – очевидно, это новая болезнь, клинически неотличимая от инфекционного мононуклеоза.
Доктор Бернард А. Берман из Бруклина, Массачусетс, сообщил о ее проявлениях у шестнадцати детей, из которых все выздоровели после аллергической терапии.
По его словам, наиболее важные клинические признаки данного синдрома – постоянные боли в горле, шейная лимфаденопатия и перемежающиеся фебрильные эпизоды, типичные также для инфекционного мононуклеоза. Клинические симптомы, однако, различаются в двух отношениях: отсутствие спленомегалии и высокий процент атипических лимфоцитов.
Возраст шестнадцати пациентов составлял от четырех до десяти лет, и среди них было равное число мальчиков и девочек. Большинство болели в течение двух – четырех месяцев и по этой причине пропустили много занятий в школе.
Он также добавил, что существенное влияние на патогенез данной болезни оказывают внешние условия, такие как относительная влажность. Все дети, кроме одного ребенка, жили в домах, обогреваемых принудительной системой подачи горячего воздуха, сильно снижающей влажность. Почти все почувствовали себя лучше после того, как относительная влажность была повышена до достаточного уровня.
Лечение псевдомононуклеоза, по его словам, в своей основе не отличается от лечения хронической носоглоточной аллергии, при которой принимаются традиционные средства от насморка и делаются соляные промывания, препятствующие вторичным инфекциям и болям в горле».

КБОКК наносит новый удар

– Да уж, – сказал Джефф О’Хара, любуясь собой в ручном зеркале, – шляпа и впрямь что надо.
Его макушка пряталась под блестящим шлемом, из которого во все стороны дикобразьими иглами торчали металлические прутки. Сбоку выходил толстый пучок изолированных проводов и тянулся к ящику с множеством кнопок и циферблатов; оттуда, потрескивая, выползала исчерканная зигзагами бумажная лента.
Внутри ящика приглушенно звякнуло. Изобретатель, коротышка с густой черной бородой, что-то пробормотал под нос и пощелкал переключателями.
– Вот она, ваша электронная френограмма! – радостно объявил он, бросая на стол перед Джеффом кусок бумажной ленты.
Тот взглянул на нее, как на ядовитую змею.
– Плод моего гения! – воскликнул изобретатель. – Результат многолетнего тяжкого труда! После смерти незабываемого Франца Йозефа Галля никому не удавалось сделать большего. Вот эти стержни, что у вас на голове, перемещаются по вертикали, следуя изгибам черепа. В каждый из датчиков встроен чувствительный реостат, измеряющий степень смещения, а выходные данные всех реостатов записываются на ленту. Как думаете, КБОКК выделит мне грант?
Джефф снял тяжелый шлем и почесал макушку.
– Хороший вопрос, – проговорил он, переводя взгляд со шлема на ленту и обратно. – Похоже, штуковина сделана как надо и задачу свою выполняет, вот только сама ваша френология вызывает серьезные сомнения. По мне, так это чепуха чепуховая – большей чуши и придумать трудно.
– Вы меня оскорбляете? Я не затем сюда пришел, чтобы выслушивать…
– Спокойно, Типтофт, дайте закончить. Я сказал, что теория кажется мне дурацкой, и не покривил душой, но это вовсе не значит, будто ваш прибор недостоин гранта КБОККа. Комиссия по благотворительности, обслуживанию и контролю качества выделяет средства на исследования любого рода независимо от их реальной ценности. Один ученый у нас занимается иглоукалыванием, а другой – придумывает всякие заклинания, пытаясь сквасить ими молоко… В общем, кто мы такие, чтобы втискивать научную мысль в прокрустово ложе?
Зажужжал селектор, Джефф нажал кнопку:
– В чем дело?
– Какой-то джентльмен желает вас видеть. Говорит, он из полиции, сержант Маннгеймер.
– Гр-р-р… – прохрипел Типтофт, судорожно хватаясь под бородой за горло.
– Через пару минут, мисс Паркер, – ответил в микрофон Джефф, бросив на ученого удивленный взгляд. – Как только уйдет мой посетитель. – Отключившись, он повернулся к Типтофту. – Насколько я понял, вы немного знакомы с нашим другом-сержантом?
– Он… из отдела по борьбе с мошенничеством.
– Можете дальше не объяснять. Понимаю и сочувствую.
Джефф нажал кнопку на столе, и в потолке сдвинулась панель из звукоизолирующего материала. Раскрывший от удивления рот Типтофт смотрел, как на тонкой цепочке опускается большой крюк. Тот остановился прямо над столом, и Джефф подцепил им ручку на корпусе френографа. После нажатия еще одной кнопки процесс пошел в обратном направлении, и Типтофт разинул рот еще шире, глядя, как его изобретение возносится к потолку и исчезает в черной дыре. Панель скользнула на место, и единственным напоминанием о красовавшемся на столе приборе осталась лишь лента в руке хозяина кабинета. Бросив ее в ящик стола, Джефф тщательно его запер.
– Обычно спрятанное ищут в стенах и полу, в мебели и тому подобном, – сказал он. – Но никому не приходит в голову обыскивать потолок.
– Мое изобретение!..
– Оно в полной безопасности до следующего вашего визита; тогда вы сможете его забрать. Будете уходить, попросите мисс Паркер назначить вам время.
– Это катастрофа! Маннгеймер знает меня в лицо!
– КБОКК терпеть не может, когда ему пытаются мешать. – Выдвинув нижний ящик стола, Джефф извлек нечто похожее на комок бинтов и темные очки.
Бинты были пришиты к тканевой основе. Натянув эту необычную маску на голову Типтофту и с трудом запихав под нее бороду, Джефф застегнул на затылке изобретателя молнию. Типтофт испуганно таращился в отверстия, пока Джефф не надел ему очки.
– Ну вот, теперь вы выглядите так, будто по вашей голове проехался грузовик. Под этими бинтами вас не то что Маннгеймер, родная мать не узнает. Когда увидимся в следующий раз, вернете.
Джефф повел ошеломленного изобретателя к выходу, дав знак, чтобы впустили Маннгеймера. На пороге посетители столкнулись, и детектив выпучил глаза.
– Что это было? – спросил Маннгеймер, когда дверь закрылась.
– Человек-невидимка. Вы что, телевизор не смотрите?
– О’Хара, мне сегодня не до шуток.
– Прошу прощения. Это мой деловой партнер, с ним случилась неприятность в парикмахерской. Бритва…
– Хватит! Уже жалею, что спросил, – простонал детектив, устало опускаясь в кресло для посетителей. – Вы должны мне помочь, О’Хара. Иначе я конченый человек. Только и останется, что застрелиться.
Эти слова настолько потрясли Джеффа, что наступила непривычная тишина. До сих пор при каждой встрече между этими людьми вспыхивал спор, со стороны детектива сопровождавшийся прямыми и завуалированными угрозами. Хозяин насторожился, – возможно, это ловушка.
– Не соизволите ли объясниться? – спросил он, включая коленом магнитофон.
– Слышали когда-нибудь о мошеннике по имени Фаркухар?
– Никогда.
– А о некоем субъекте, который представляется как профессор доктор Херингбут?
– Если бы вы хорошенько учили уроки и если бы ваше продажное управление полиции не скупилось на покупку ежегодника КБОККа – семь долларов в год, включая пересылку, – вы бы знали, что в пятьдесят седьмом году добрый доктор получил у нас грант. – Джефф повернулся к полке, снял увесистый темный том и перелистал страницы. – Да, вот он.
– Этот Херингбут – честный человек? В смысле, настоящий ученый?
В голосе детектива слышалось отчаяние, и Джефф предпочел не огрызаться в ответ: вряд ли сержант настолько хороший актер, чтобы убедительно притворяться.
– Он ученый с оригинальным умом, и притом хороший специалист. У него выше крыши научных степеней, промышленные патенты, которые приносят ему приличный доход, – в общем, достойный исследователь. Вот только с одним у него не все в порядке…
– С чем?
– Он уже десять лет как свихнулся. Об этом тоже есть в ежегоднике.
– Сегодня же он будет сидеть в психушке! – воскликнул Маннгеймер, к которому вернулась прежняя несносная самоуверенность, и вскочил с кресла.
– Нет, не будет.
– Это еще почему? – Детектив вновь плюхнулся в кресло.
– Он совершенно безобиден, вот почему. Вы не первый, кто пытается упрятать его под замок. Дело передали в суд, но он выиграл. Теперь у него есть ушлый адвокат, доступный в любую минуту, психиатр, готовый прийти на помощь когда угодно, и телохранитель, который с ним днем и ночью. Может, все-таки расскажете, что случилось?
– Это кошмар! Я не смог даже доложить лейтенанту. Если поделюсь с вами, будете молчать? Кто-нибудь узнает – мне конец…
– Честное скаутское! – Джефф поднял два пальца, перекрестившись и сплюнув. – Как вам известно, КБОКК очень хорошо хранит тайну.
– Известно-известно, – мрачно буркнул детектив. – Мне ничего больше не остается – нужна помощь. Кое-кто в мэрии, некая важная шишка, связался с этим мошенником Фаркухаром, похоже самым ловким во всей стране. Он ни разу не попадал в тюрьму, мы только и можем, что следить за ним, когда он в городе, и давить на него, чтобы наконец отсюда свалил. Где он только ни орудовал – за карточным столом, на скачках, притворялся родственником арестованного в Испании, но так и не попался, настолько хитер. Мы даже не знали, что он опять в городе, проворачивает очередную операцию вместе с этим доктором Херингбутом. Уже нашел себе очередную жертву, о чем я проведал случайно. А если у него все получится – мне несдобровать, раз я не сумел посадить его за решетку до того, как он сделал свое грязное дело.
– И кто же его жертва?
– Это секретная информация…
– В таком случае, до свидания.
Потея, страдая и дрожа, Маннгеймер наконец набрался смелости и проговорил сквозь стучащие зубы:
– Ниссинг…
– Новый комиссар полиции?
– Он самый! Я никому не могу рассказать – комиссар взбесится, если кто-то узнает, что он стал жертвой мошенника. Так что…
– Вы пришли ко мне, чтобы спасти свою шкуру и шкуру комиссара? И как же, по-вашему, я могу это сделать?
– Ну… вы же знаете этого профессора, могли бы поговорить с ним, объяснить, во что он ввязался и что ему грозит. Убедите его отступить. Без него Фаркухар сам не справится. А потом, уже без профессора, мы нажмем как следует на Фаркухара и заставим убраться из города.
– Превосходный план, сержант. За одним лишь существенным исключением. Зачем мне таскать для вас каштаны из огня?
Маннгеймер в замешательстве поскреб затылок.
– Ну же, я слушаю, – ледяным тоном произнес Джефф и, не дождавшись аргументов, глубокомысленно кивнул. – Вы весьма мудро поступили, не став взывать к моей морали или долгу гражданина. Вам известно, как я отношусь к жуликам из городского совета. Что ж, удивлю вас, сержант, – я помогу. По одной лишь причине: может, у доктора Херингбута и не вполне в порядке с головой, но он кристально честен и, уверен, не ввязался бы в эту историю по собственной воле. Наш фонд перед ним в некотором долгу. Вы выяснили, в чем состоит суть мошенничества?
Глубоко вздохнув, Маннгеймер потянулся за сигаретами.
– Пока толком узнать не удалось, – пожаловался он. – Все, что мне известно, – речь идет о некоем изобретении. Полагаю, аферисты пытаются убедить комиссара Ниссинга вложить средства в его разработку.
Детектив поковырялся мясистым пальцем в сигаретной пачке и смял ее, обнаружив, что она пуста. Джефф достал портсигар и протянул через стол.
– Угощайтесь, – предложил он, нажимая кнопку сбоку портсигара.
Из него высунулась на два дюйма сигарета; Маннгеймер вытащил ее уже зажженной:
– Отличная вещица.
– Работает прекрасно, но чересчур дорога в производстве. – Джефф положил портсигар на стол и кивнул. – Вернемся к вашему мошеннику Фаркухару. Мне нужны любые сведения о нем, а также все, что известно по этому делу. Чем быстрее, тем лучше.
– Напечатаю сегодня вечером и сам принесу.
– Почему бы не прямо сейчас? Есть какие-то причины?
– Угу, мне нужно в суд. Мы наконец выдвигаем обвинение против того чокнутого доктора, ну, вы знаете, по фамилии Хэмпстед. Его должен был защищать некий пьяница-адвокат по имени Энтони Дж. Блэкстоун, но до меня только что дошли слухи, что этот стервятник угодил в больницу с белой горячкой. Так что дело пустяковое.
– Так уж и пустяковое? – Будь сержант чуть внимательнее, он заметил бы ледяную нотку в голосе Джеффа и увидел бы, как сузились его глаза.
– Угу. Я засажу этого дурачка за решетку лет этак на пять-десять. – Самодовольно улыбнувшись, он раздавил окурок в пепельнице и потянулся к портсигару Джеффа.
– Возможно, вам интересно будет узнать, что защиту доктора Хэмпстеда оплачивает наш фонд, – промурлыкал Джефф, словно готовящийся к прыжку леопард. – К тому же мистера Блэкстоуна также пригласил фонд. Поскольку он болен, я отправлюсь в суд вместе с вами и буду вести защиту сам. – Леопард прыгнул. – И позабочусь, чтобы все обвинения были сняты, а вас осмеяли в зале суда, тупоголовый идиот!
– Что? – задохнулся Маннгеймер.
К несчастью, именно в это мгновение он держал портсигар возле лица, нажимая кнопку. Сигарета выстрелила и исчезла между его губами. Сержант запоздало закрыл рот, и из носа повалил дым.
– Я ее проглотил! – пробормотал он.
– Вам только на пользу, – заметил Джефф, забирая портсигар. – Может, поправит пищеварение. Так что, поедем в суд?
Они молча ехали в центр города на такси.
– Послушайте… вам ведь это не помешает? – Наконец детектив набрался духа и обратился к Джеффу. – В смысле, вы ведь все равно поможете мне спасти комиссара?
– Естественно, – с монументальной рассудительностью ответил Джефф. – Моя правая рука всегда знает, что делает левая, но никогда ей не препятствует. Только не думайте, что если я согласился помочь, то не сожру вас заживо на процессе.
Когда они высадились из такси перед зданием суда, к Джеффу робко подошел потрепанный человечек в запятнанном морском свитере и протянул ему толстый портфель.
– Он стоял за стойкой в «Последнем шансе», как вы и говорили, мистер О’Хара, – хрипло прошептал он.
– Спасибо, Арпад. Я уже заплатил там за тебя пять баксов, так что можешь окончательно уничтожить алкоголем свои голосовые связки.
– Именно этим сейчас и займусь, – прохрипел тот и ушел прочь.
– До встречи в суде, сержант, – холодно улыбнулся Джефф. – Где вы сгорите ярким пламенем.
Это был разгром, катастрофа – но не для полиции. Джефф молча сидел, слушая прокурора, который наводил страх на дрожащего доктора Хэмпстеда. Прокурор не поставил под сомнение показания многочисленных свидетелей обвинения, даже не задал им ни единого вопроса.
– Мне следовало остаться во Флориде, – сказал Джеффу доктор Хэмпстед, в отчаянии заламывая руки с побелевшими пальцами. – Я не переживу зиму в этом штате, в холодной камере. Надо было оставаться на золотых песках, как вы советовали. Я вернулся лишь потому, что моя «Антипростуда» казалась столь надежной, настоящим благом для человечества. Теперь я жертва на алтаре непродуманного гражданского законодательства.
– Если вы о том, что местные копы вас недолюбливают, – не могу не согласиться. Но вы вернулись и стоите перед судом, и у нас еще есть парочка фокусов в старом рукаве. Крепитесь!
Когда Джефф встал, воцарилась полная ожидания тишина.
– Свидетели отсутствуют… – сказал он.
– У вас нет свидетелей? – потрясенно переспросил судья.
– В них нет необходимости, ваша честь. Сторона обвинения предоставила их достаточно, и я не собираюсь тратить ваше драгоценное время на новых. Прежде всего – это дело вообще не должно было попасть в суд ввиду недостаточности доказательств. Средство, которое доктор Хэмпстед изготовлял и продавал под броским названием «Антипростуда», является именно тем, чем оно должно являться, и я намерен доказать это суду.
– Возражаю, ваша честь, – вмешался прокурор. – Перед нами прошел ряд свидетелей-экспертов, продемонстрировавших, что от обычной простуды не существует лекарства, и в том не может быть даже тени сомнения…
– Не существует лекарства, известного им, – поправил Джефф. – Никто из них не испытывал «Антипростуду», а у меня есть подтверждение, что она соответствует своему названию.
– Протест отклоняется. – Молоток ударил по столу.
– Спасибо, ваша честь, – сказал Джефф, шурша толстой пачкой бумаг. – Итак, для протокола: каждая бутылка «Антипростуды» имеет этикетку с указанием состава и инструкцией по применению. После приема разведенным в молоке, как указано в инструкции, лекарство дает требуемый результат.
– Протестую! – снова вскочил прокурор. – Это чертово зелье ничего не содержит, кроме нескольких распространенных витаминов и малых количеств железа и кадмия. Оно не стоит ни цента. Любой аптекарь продаст вам…
– Любой аптекарь продаст вам аспирин! – прервал его Джефф. – Не важно, под каким названием – как аспирин или как ацетилсалициловая кислота. Разные фирмы-производители в коммерческих целях дают ему разные названия, но в любой ипостаси он является популярным средством от множества недомоганий, в числе которых даже головная боль и ревматизм. Доступность никак не соотносится с эффективностью.
– Отклоняется, мистер прокурор. – Судья снова устало ударил молотком. – Вам не кажется, что стоит поумерить протесты, иначе мы тут проторчим всю неделю?
Покрасневший прокурор опустился в кресло.
– Не стану вас долго задерживать, – невинно улыбнулся Джефф. – На этикетке каждой бутылки «Антипростуды» ясно написано, что, если ее принимать в соответствии с указаниями, она предотвращает простуду у детей. И это действительно так. Представляю в качестве первого доказательства научную статью. В ней говорится об исследовании, проведенном в тысяча девятьсот шестьдесят первом году доктором Фрэнком Э. Барнсом-младшим, председателем Комитета школьного здоровья Медицинского сообщества штата Северная Каролина. Доктор Барнс обследовал членов школьной баскетбольной команды, как мальчиков, так и девочек, и обнаружил, что большинство детей плохо питаются, причем лишь два процента ежедневно выпивают достаточное количество молока. Проведя трехмесячные наблюдения, доктор обнаружил, что дети, получавшие витаминные добавки, не болеют простудой и не пропускают занятия в зимние месяцы. В то же время контрольная группа детей, питавшихся по-прежнему, простужались как обычно и пропускали занятия.
Прокурор снова вскочил, торжествующе размахивая листом бумаги:
– Если позволите, ваша честь, – об этих так называемых исследованиях нам уже известно. Но нам также известно, что отчет о них не был принят для публикации в «Журнале Американского медицинского сообщества» на том основании, что ученики средней школы не нуждаются в витаминных добавках. Вам известно об этом, мистер О’Хара?
– Мне об этом известно, – столь же вкрадчиво ответил Джефф. – Мне также известно, что редакция «Журнала АМС» ошибается, так же как в прошлом иногда ошибались редакции журналов и члены авторитетных научных сообществ. Думаю, вам стоит взять назад ваше заявление о так называемом отчете доктора Барнса. Вы что, обвиняете его во лжи? Сомневаетесь в научной точности его тщательно проделанной работы? Не забывайте, редакция «Журнала АМС» лишь выразила свое мнение, на самом деле ошибочное, о том, что витамины не помогают ученикам средних школ. Вы готовы пойти дальше?
– Возможно, я несколько поторопился, – покраснев, сказал прокурор. – Если есть хоть какой-то повод к тому, что мои слова могут быть истолкованы неверно, я с радостью вычеркну их из протокола.
– Как раз вовремя, – добавил Джефф, показывая еще один лист бумаги. – Второе документальное подтверждение. На симпозиуме по вопросам питания в медицинской практике в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, через три года после исследований доктора Барнса, несколько слов по теме было сказано Робертом У. Хиллманом из медицинского центра университета штата Нью-Йорк. Цитирую слова доктора Хиллмана: «Подростки, в особенности девочки, хуже всего питаются в семьях… В результате до трех четвертей девочек-подростков могут не получать до двух третей таких питательных веществ, как витамины А и С, тиамин, рибофлавин, кальций и железо». Таким образом, было доказано, что большинству подростков недостает витаминов, несмотря на любые официальные или неофициальные мнения об обратном. Доказано, что дети с недостатком витаминов страдают от простудных заболеваний. Средство «Антипростуда», продающееся по доступной и конкурентоспособной цене, восполняет недостаток питательных веществ, если принимать его с молоком, как указано в инструкции, и предотвращает простуду. Защита свое слово закончила.
– Вы опять добились своего, Джеффри О’Хара, – дрожащим голосом проговорил Хэмпстед, пожимая кисть Джеффа. – Я в вечном долгу перед вами.
– Это часть работы фонда, доктор. Все, что я прошу взамен, – согласиться на небольшое предложение. Флорида…
– Уже лечу. Какой же я глупец, что вообще вернулся в этот зловещий мегаполис! Есть и другие города, которые точно так же могут воспользоваться плодами моих открытий.
– Не забывайте об этом, когда в следующий раз вам захочется спасти человечество, – сказал Джефф, прощаясь с Хэмпстедом перед зданием суда, и поймал такси.
Было уже пять, когда он вошел в офис КБОККа. Его секретарша Салли Паркер пудрила носик перед настенным зеркалом, прежде чем броситься в бой, которым сопровождалась любая поездка в час пик. Заглядывая в зеркало, она приподнялась на цыпочки, и Джефф окинул веселым взглядом ее стройную фигурку:
– Должен сказать, ваш костюм лишь подчеркивает ваши естественные черты. Вот только… вы что, заделались битником? Или вязаные чулки до колен – желание вернуться к простым крестьянским временам юных дней Америки?
– Мистер О’Хара, – закрывая сумочку, презрительно фыркнула она, – я ношу эти чудовищные вещи исключительно ради науки. И денег. – Она отвернула чулок, под которым обнаружился другой, потоньше, кошмарного пурпурного цвета, в полоску. – Я уже полтора года таскаю эти жуткие чулки на работу, и они нисколько не изнашиваются и не рвутся. Может, вы помните: я получаю за это грант, двадцать пять долларов в месяц. Может, вы также помните, что уже давно уговариваете меня носить их и вне работы. У меня появился план: буду ходить в них без всякого смущения везде и всегда. И за это вы повысите мой грант до пятидесяти долларов в месяц.
– Сорок, – сказал Джефф, заполняя расписку. – Пока они не превратятся в клочья, над ними никто не станет смеяться. Но дополнительная работа стоит пятнадцати баксов. Распишитесь.
– Вы скряга, сэр, как и ваш фонд. – Она сердито нацарапала свою фамилию.
– Вам не следует забывать, что вы всего лишь простая наемная работница.
Джефф остался в офисе один. В ожидании Маннгеймера было самое время заняться бумагами. Сунув расписку Салли в папку с надписью «Мистер X», он сделал пометку об увеличении времени испытаний не знающих сноса чулок, надеясь, что безвестный изобретатель когда-нибудь вернется и раскроет секрет их создания.
Чтобы взбодриться после тяжких трудов, Джефф заказал ужин из ресторана напротив и бутылку бурбона из магазина за углом. Уделяя должное внимание тому и другому, а также периодически просматривая папки и заклеивая письма, которые утром должна будет отправить Салли, он с удовольствием провел время до девяти, когда назойливый стук в дверь возвестил о прибытии Маннгеймера.
– Входите, сержант. Судя по крайне мрачному выражению на вашей честной физиономии, сегодня у вас не самый счастливый день. Садитесь. Уверен, сейчас вы не на службе и потому не откажетесь выпить со мной, и, если не станете упоминать сегодняшний суд, не стану делать этого и я.
Детектив тяжело опустился в кресло, без единого слова взял стакан и протянул толстый конверт. Джефф просмотрел его содержимое, потягивая виски.
– Очень интересно, – сказал он, закончив. – Здесь больше сведений о Фаркухаре, чем было у меня, но абсолютно ничего о том, что происходит сейчас, не считая адреса лаборатории доктора Херингбута. Мне требуется больше данных, но, похоже, ваших мыслительных способностей для этого недостаточно.
– Как тут что-то узнаешь? – мрачно спросил Маннгеймер. – Подсадить жучков? Я пытался, никакого толку. Старого мошенника вроде Фаркухара так просто не поймаешь.
– Конечно. Я поймаю его куда проще. Пойду туда и спрошу, чем он занимается.
– Что вы сделаете?!
– Бросьте, сержант. Не пучьте глаза – красоты это вам не добавляет. Доктор – старый друг нашего фонда и рад будет со мной встретиться. Нас всегда интересовала его работа. Фаркухару придется смириться с моим присутствием, и у него нет никаких законных оснований возражать, поскольку у нас честный деловой разговор. – Джефф достал из шкафа электробритву и начал водить ею по лицу. – Пойду сегодня же вечером. Можете позвонить мне утром, и я дам полный отчет.
– Нарываетесь на неприятности, О’Хара. Этот Фаркухар – крепкий орешек. Похоже, он причастен к исчезновению нескольких человек.
– Что ж, вполне понимаю ваши подозрения. – Джефф выключил бритву, убрал в шкаф и достал роскошный кожаный дипломат с золотыми замками. – О’Хара тоже крепкий орешек и может о себе позаботиться. Нам нужны факты, и именно эти люди способны их представить. – Открыв дипломат, он показал на встроенный магнитофон. – Микрофон спрятан в ручке, весьма удобная штука.
Задумчиво взвесив в руке пустой дипломат, он добавил в качестве балласта пачку бумаги и бутылку бурбона.
– Поедем вместе на такси, – предложил Джефф, выключая свет. – Я выйду за углом возле лаборатории Херингбута, а вам проезд оплатит полицейское управление.
В центр они ехали молча. Дождавшись, пока такси не скроется из виду, Джефф свернул за угол на Ньюбай-стрит. В этой части города находились предприятия легкой и тяжелой промышленности, а также склады их продукции, и с наступлением темноты здесь становилось почти безлюдно, лишь время от времени проезжала машина под широко отстоящими друг от друга уличными фонарями. Дом номер тридцать два оказался маленьким потрепанным четырехэтажным зданием, почти скрывавшимся в тени гигантских складов. Поднявшись по крошащимся каменным ступеням, Джефф поправил галстук, нажатием на угол дипломата включил магнитофон и вдавил кнопку звонка. Почти сразу же внутри вспыхнул свет, заскрежетали замки и дверь со скрипом отворилась.
– Добро пожаловать, – моргая в темноте, проговорил появившийся на пороге незнакомец, и теплый тон его голоса тут же сменился холодным. – Кто вы такой?
– Джеффри О’Хара, – улыбнулся Джефф. – Я бы хотел увидеться с доктором Херингбутом.
– Что вам от него нужно? – бросил незнакомец.
Он был высок и худ, его симпатичное загорелое лицо украшали усы, как у британского офицера. По полицейским фотографиям Джефф узнал в нем Фаркухара, но не подал виду.
– Я по личному делу, вряд ли оно вас заинтересует, – не обращая внимания на сердитые нотки в голосе собеседника, как можно любезнее ответил он. – Не соблаговолите ли сообщить доктору о моем приходе?
Фаркухар нерешительно пожевал губу, затем окинул взглядом пустую улицу и наконец решился:
– Ладно, заходите.
Он повел Джеффа наверх по заплесневелой лестнице и распахнул дверь. Джефф успел лишь бросить взгляд на большую, обставленную как лаборатория комнату, когда его внимание привлек человек в белом халате, стоявший к нему спиной и работавший за одним из столов.
– Доктор Херингбут, к вам пришли, – сказал Фаркухар.
– Да? – Человек у стола повернулся.
Джефф шагнул вперед. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз видел Херингбута, которого хорошо знал.
– Рад вас видеть, доктор Херингбут, – сказал Джефф и тут же понял, что никогда прежде не встречал этого человека.
– Что вам нужно? – спросил лже-Херингбут – невысокий, с редкими песочного цвета волосами и весьма озабоченным выражением лица.
Джефф тепло улыбнулся, но промолчал. Повернувшись, он положил дипломат на ближайший стол, лихорадочно думая, что ответить.
– Доктор Херингбут, моя фирма направила меня к вам по конфиденциальному делу. Вот визитная карточка.
Открыв бумажник, Джефф пролистал пластиковые разделители, выбрал карточку и протянул собеседнику. Листать разделители, естественно, пришлось потому, что карточки там были совершенно разные.
– Дж. Дж. О’Хара, – прочитал поддельный доктор. – «Интернэшнл фандс лимитед», Берн. И что это значит? В чем, собственно, дело?
– Ist iss eine konfidentialische mattervotter, – с хриплым тевтонским акцентом произнес Джефф.
– Прошу вас говорить по-английски. В этой стране я не разговариваю по-немецки.
«Ты нигде по-немецки не говоришь, если решил, что это немецкий», – подумал Джефф и улыбнулся еще шире.
– Конечно. Я просто пытался объяснить, что пришел по конфиденциальному делу.
Он театрально закатил глаза, глядя на нависшего над ним Фаркухара.
– Все в порядке, можете говорить. Мистер Фаркухар – мой партнер, у меня нет от него тайн…
Речь лжедоктора прервал отдаленный звонок. Он бросил взгляд на Фаркухара, который что-то недовольно пробурчал и вышел.
– Не могло бы ваше дело немного подождать? – нервно спросил лжедоктор. – У нас сегодня вечером важная встреча и ни на что другое времени нет.
Джефф что-то неразборчиво пробормотал в ответ, не сводя глаз с двери. Какое-то время они извинялись друг перед другом, пока не вернулся Фаркухар. Когда Джефф увидел, кто с ним, его улыбка уподобилась оскалу голодного аллигатора.
– Мистер Ниссинг, – сказал он, делая шаг вперед, – какая удача! Собственно, я тут из-за вас.
Толстяк Ниссинг попятился, подозрительно тараща глазки:
– Кто вы такой, сэр? Я никогда вас раньше не встречал.
– Как и я вас, сэр. – Джефф выхватил еще одну визитку и протянул ему. – Но вам все станет ясно, если я скажу, что вы, вне всякого сомнения, хорошо известная и выдающаяся персона и, естественно, я видел ваши фотографии в газетах. Более того, моей фирме недавно стало известно, что вы планируете сделать определенные инвестиции, и я готов предложить любую помощь. – Не обращая внимания на странные взгляды, которыми обменялись все трое, он продолжал: – «Интернэшнл фандс» – всемирно известная фирма, вкладывающая средства во всех частях земного шара. Наша деятельность столь успешна, что мы, ха-ха, страдаем от избытка денег, а вы сами знаете, как это плохо. Деньги делают деньги, но это если они движутся, а никуда не вложенный капитал делает только убытки. Когда мы услышали, что доктору Херингбуту требуется финансирование его изобретения, меня сразу же направили к вам. Когда мы услышали, что вы, мистер Ниссинг, тоже намерены вложить средства, я поспешил со всех ног. Умоляю, не держите меня в неведении – вы обеспечиваете все расходы или остается хоть какое-то место для нас? Чековая книжка у меня в кармане, и я готов тотчас же выплатить любую сумму.
Двое мошенников молча страдали. Ниссинг, однако, расслабился и даже улыбнулся, потирая жирные щеки:
– Крайне рад слышать, О’Хара. Я действительно подумывал вложить средства, но сумма довольно велика, и я буду только счастлив иметь партнера в данном предприятии.
– И каков должен быть вклад «Интернэшнл фандс»?
Ниссинг прикрыл свиные глазки:
– Ну, скажем… сто тысяч долларов?
Покровительственно улыбнувшись, Джефф достал ручку:
– И все? А мы-то надеялись на крупные инвестиции. Впрочем, как скажете. – Он полез во внутренний карман, но рука замерла на полпути. – Надеюсь, вы не против, если я взгляну на изобретение, прежде чем подпишу чек?
– Уверен, профессор не против, – кивнул Ниссинг. – Но… вы же сказали, что вам о нем все известно? – с подозрением спросил он.
– Знать о чем-то и увидеть воочию – далеко не одно и то же, – ответил Джефф, ступая по краю пропасти.
Он пока что не имел ни малейшего понятия о сути изобретения.
– Конечно-конечно, вам же придется что-то рассказывать своему руководству в Берне. Ваше мнение, профессор? Мистер Фаркухар?
Оба натянуто улыбнулись и поежились, но отступать было некуда.
– Давайте, доктор, – наконец сказал Фаркухар. – Мы все будем рады увидеть вашу невероятную машину в действии.
– Это уж точно, – восторженно заявил Ниссинг. – Нужно хоть раз посмотреть, чтобы в нее поверить.
Поддельный Херингбут повернулся к большой панели управления и включил прибор.
– Разрушение материи требует немалой энергии, – начал он, – как и ее восстановление после перевода в волновую форму. – (Джефф поднял брови, но промолчал.) – Пока заряжается передатчик, могу продемонстрировать работу разрушителя материи…
– Незабываемое зрелище, – заявил Ниссинг. – Я готов хоть сто раз наблюдать, как он работает.
– Будьте добры, дайте пивную кружку, – попросил доктор-профессор. – Собственно, даже можете мне помочь – поставьте ее между поляризационными пластинами разрушителя материи, только постарайтесь убрать руки до того, как я включу установку.
На столе стояла коробка с дешевыми пивными кружками из толстого стекла. Взяв одну, Джефф взвесил ее в руках – тяжелая, прочная и во всех отношениях самая что ни на есть обычная. Он поставил кружку на металлическую пластину размером в квадратный фут, покоившуюся на тяжелых керамических изоляторах. Другая пластина, точно такая же, висела на таких же изоляторах в футе над ней. Обе пластины образовывали верхнюю и нижнюю грани пространства объемом в кубический фут.
– Всем отойти! – театрально воскликнул лже-Херингбут, поворачивая большой рубильник.
Генератор надсадно взвыл, между изоляторами, на которых держались пластины, проскочил слабый электрический разряд. Больше ничего особенного не произошло – если не считать того факта, что пивная кружка окуталась туманом и начала на глазах расплываться, а затем с едва слышным треском исчезла.
Генератор смолк, и Джефф только теперь понял, что стоит столбом, разинув рот. С лязгом сомкнув челюсти, он метнулся вперед и провел рукой между пластинами, но не встретил никакого сопротивления.
– Впечатляет, мистер О’Хара? – прошептал ему на ухо Фаркухар.
– Да, – ответил Джефф, собирая осколки самообладания, – но меньше, чем можно рассчитывать после знакомства с научными докладами.
– И что же говорится в этих самых докладах? – уже резче спросил Фаркухар.
– Ну как вам, О’Хара? – прогудел Ниссинг. – Как вам?
– Потрясающе! – ответил Джефф, проигнорировав нависшего над ним Фаркухара. – Настолько потрясающе, что мне бы хотелось увидеть то же самое еще раз. Что скажете, мистер Ниссинг?
– Хоть сто раз. А вы, профессор?
Лжепрофессор бросил яростный взгляд на Джеффа, но заискивающе заверил Ниссинга, что всегда готов услужить. На этот раз Джефф прошелся вокруг, осмотрев две пластины со всех сторон и даже снизу, и остановился так близко, что при исчезновении второй пивной кружки электрический разряд кольнул его в нос. Он немало знал о мошеннических ухищрениях, но не сомневался: здесь все честно.
Какова бы ни была природа силы, возникавшей между металлическими пластинами, под ее воздействием стеклянные изделия исчезали.
– Похоже, ваш разрушитель материи весьма эффективен, – как можно спокойнее сказал Джефф. – Надеюсь, передатчик, о котором вы упоминали, не менее интересен.
– Совершенно верно, – согласился Ниссинг. – Разрушение не имеет будущего. Если хочешь сделать на чем-то деньги, нужно уметь собирать разрушенное обратно.
– Да, конечно же, передатчик, – угрюмо буркнул лже-профессор и повернулся к панели управления, пытаясь скрыть злость. – Во время демонстрации, которую вы только что видели, луч электронных колебаний попросту разрушил объект, рассеяв его вещество в воздухе в виде облака субатомных частиц. Однако в герметичной камере передатчика частицы модулируют волну очищенной от всех примесей энергии, которая передается в приемник, где объект вновь восстанавливается в его исходной форме, целый и невредимый. Естественно, в нашем случае передатчик и приемник в демонстрационных целях расположены в одном и том же помещении, хотя при полевых испытаниях нам удавалась передача на расстояние свыше пятидесяти миль.
– А если вложить немного капитала, мощность передатчика позволит преодолевать любое расстояние, – сказал Ниссинг. – Именно так мне говорили, и, полагаю, вы сами понимаете, О’Хара, что это означает с коммерческой точки зрения. – Он начал снимать с запястья часы. – Держите. Можете воспользоваться моими часами, как в прошлый раз.
Джефф заметил, что лжеученый бросил на Фаркухара беспокойный взгляд.
– Почему бы и нет? – учтиво ответил мошенник. – Передать можно любой объект. Вообще любой.
Он протянул руку за часами – «ролекс-ойстером» в золотом корпусе на восемнадцать карат, отделанном хрусталем, на столь же бесстыдно дорогом золотом браслете. Ниссинг отдал часы, и Фаркухар вручил их лже-Херингбуту, повернувшись к Джеффу спиной. Джефф весело улыбнулся – вот это уже другое дело. И пока профессор демонстрировал свою установку, улыбка становилась все шире и шире.
– Я кладу часы в камеру передатчика, из которой должен быть откачан воздух, так как малейшие его количества препятствуют действию сканирующей волны. Но в передней части камеры есть стеклянное окошко, и вы сможете наблюдать за процессом.
Он склонился над громоздкими приборами. Джефф и Ниссинг смотрели в окошко из толстого стекла в передней стенке камеры. Внутри виднелись знакомые пластины на изоляторах, затем появилась рука профессора, вкладывающая в камеру часы. Заработал воздушный насос, и несколько минут спустя давление в камере снизилось до нуля.
– Смотрите! – гордо произнес Ниссинг. – Просто смотрите!
Загудел генератор, затрещало электричество. Часы расплывались, пока не исчезли из виду, и камера опустела. В другом конце комнаты затрещали искры внутри второй такой же установки, снабженной, как и первая, антенной в форме тарелки, возле которой стоял Фаркухар. Ниссинг тяжелыми шагами пересек комнату и указал в окошко на часы.
– Ну, что скажете? – рассмеялся он, поворачивая колесо на боку камеры.
Зашипел воздух, и мгновение спустя часы уже лежали на ладони Ниссинга, заиндевевшие от вакуума и, возможно, от энергетического воздействия, которому подверглись.
– Все так же тикают и показывают верное время. – Ниссинг перевернул часы и показал строчки, выгравированные на их задней крышке. – Вне всякого сомнения, это мои часы, целые и невредимые, с той же надписью. Что скажете, О’Хара? Вашей «Интернэшнл фандс» это интересно?
– Можете хоть последний доллар поставить, что да, – весело ответил Джефф. – Демонстрация просто великолепная, и…
– Не желаете ли ознакомиться с приборами и принципами их действия, мистер О’ Хара? – вкрадчиво вмешался Фаркухар. – Я всего лишь деловой партнер и ничего об этом не знаю. Почему бы вам не задержаться и не побеседовать с профессором Херингбутом, не спросить его обо всем, о чем пожелаете? Нам с мистером Ниссингом нужно пока кое-что обсудить. Мы скоро вернемся.
Умелая рука мошенника уже подталкивала комиссара к двери. Джефф поспешно размышлял. Здесь они не могли провернуть с Ниссингом никакого трюка, так что, похоже, это была всего лишь вежливая уловка, чтобы разлучить его с Джеффом. Но пока все шло удачно, и уж точно худого коротышку-лжеученого можно было не бояться. Джефф слегка размял мышцы под пиджаком.
– Конечно, пожалуйста, – искренне сказал он. – А мы с герром доктором-профессором пока приятно побеседуем.
Дверь закрылась, и Джефф повернулся к лжеученому. Тот шел к нему, подняв руку, словно желая обменяться рукопожатием. Джефф хотел что-то сказать, но запоздало сообразил, что доктор держит его за руку, зачем-то пытаясь ее вывернуть.
– Эй! – сказал Джефф, морщась от боли.
Тут в голове у него раздался хруст, и наступила тьма.
Сознание возвращалось в компании разнообразных неприятных ощущений, которые он пытался побороть, еще не открыв глаза. Наконец подняв веки, он увидел плавно покачивающийся потолок; остановить его удалось лишь ценой крайне мучительного сверхнапряжения мысли. Потолок был пыльный и потрескавшийся, весь в паутине, с единственной грязной лампочкой в проволочной сетке. У Джеффа болела шея, болела голова, а желудок болтало, словно щепку в штормовом море. Он попытался оглядеться, но перед глазами вспыхнула молния, и он глухо застонал.
– Ну наконец-то проснулись. В вашем возрасте вредно так надираться, Dummkopf.
Услышав знакомый скрипучий голос, Джефф снова усилием воли заставил себя открыть глаза и прищурился. Напротив него сидел худой старик с пучками седых волос за ушами; старомодное пенсне в позолоченной оправе еле держалось на красном носу.
– Доктор-профессор Херингбут, я полагаю? – При каждом слове в голове Джеффа отдавался мощный удар барабана.
Херингбут отвернулся от захламленного лабораторного стола и, моргая, уставился поверх пенсне на Джеффа.
– Вы знаете, как меня зовут? – спросил он.
Джефф медленно приподнялся и сел на край жесткой койки:
– Вы меня тоже знаете, профессор. Джефф О’Хара из КБОККа. Вы однажды получали у нас грант.
– Ага… то-то ваше лицо показалось мне знакомым. Конечно же О’Хара. Годы вас не пощадили: волос поменьше и все такое прочее. Ну и пьете не в меру.
– Это парни наверху так меня отделали, док. И я не пьян. Всего лишь контузия, ссадины и ушибы. У меня голова раскалывается.
Херингбут слез с высокого табурета, семенящей походкой подошел к Джеффу и приподнял его веко, словно чистящая камбалу жена рыбака.
– Ой! – сказал Джефф, ощутив очередной удар молнии.
– Может, вы и правы, – задумчиво произнес ученый. – Зрачок указывает на возможный удар по черепу, так же как и кровь на воротнике. – Он начал шарить в большом шкафу, заставленном бутылками, вынимая одну за другой и что-то бормоча под нос. – Гидрохлорид хлорпромазина… Пикротоксин… Окстрифилин… Ацетат дезоксикортикостерона… – Быстро смешав некоторое количество химикалий в стакане, он потянулся к бутылке с дистиллированной водой. – Вы уверены, что не пили? – спросил он.
– Более чем.
– В таком случае от микстуры вам станет bessere. – Он плеснул в стакан изрядную дозу этилового спирта, добавив немного воды, и поднес стакан Джеффу, помешивая в нем стеклянной палочкой. – Выпейте до последней капли, и вашим проблемам Kaputt.
– А мне самому не придет капут? – подозрительно спросил Джефф, глядя на пузырящееся содержимое стакана.
Когда профессор вытащил палочку, он удивился, что та не растворилась наполовину.
Херингбут все же потребовал выпить жидкость, и Джефф, у которого не осталось сил сопротивляться, подчинился. Если не считать некоторого урчания в животе, подобного отдаленному грохоту вулканов, лекарство не вызвало дурных последствий, и вскоре по организму растеклось приятное онемение, за которым последовала волна восторга и прилив сил.
– Отличная штука. – Джефф встал и размял мышцы, – казалось, сейчас он мог без труда сокрушить каменную стену. – Вам следует ее запатентовать. Сколотите целое состояние на средстве от похмелья и для подъема духа.
– Плоды моего гения сыплются подобно дождю, на коммерцию просто не остается времени.
Вернувшись к лабораторному столу, доктор загремел химической посудой.
– Вы, случайно, не знаете некоего Фаркухара? – спросил Джефф, проверяя карманы.
Бумажник, чековая книжка – все исчезло. Пожав плечами, он подошел к вделанной в бетонную стену стальной двери и попробовал ручку. Та даже не пошевелилась.
– Конечно знаю. Он мой адвокат.
– Адвокат? – ошеломленно переспросил еще не до конца пришедший в себя Джефф. – Но что случилось с вашим прежним адвокатом?
– Несчастный случай. Весьма трагический. Его сбила rennen машина. У него сломаны обе ноги, и он все еще в больнице. Он прислал письмо, где говорится, что лучше Фаркухара адвоката не найти.
– Понятно, – сказал Джефф. Несчастный случай наверняка был подстроен, а письмо подделано – детская игра для такого прожженного жулика, как Фаркухар. – Возможно, вам знаком еще один человек. Я не знаю, как его зовут, но он невысокий, с беспокойным взглядом, с рыжеватыми волосами и лысиной на макушке…
– Вы имеете в виду Скоби, моего телохранителя…
– Телохранителя?
– Весьма разумное решение с моей стороны, – продолжал Херингбут, подсоединяя какие-то трубки к холодильной камере. – И весьма действенное. Заодно и деньги экономятся. Так сказать, два в одном. Он еще и мой ассистент, опытный лаборант, и в то же время знаток дзюдо… Как это называется? Schwarzgürtel.
– Черный пояс. Жаль, не знал. – Джефф потер ушибленный затылок. – Все сходится. Пожалуй, пора убираться отсюда и внести кое-какие изменения в их планы.
– Вы не сможете выйти, – рассеянно проговорил Херингбут, настраивая бунзеновскую горелку под стеклянной башней. – Дверь опять заело, – похоже, ее так и не сумели починить. А другого выхода из этого подвала нет.
– Ловко, – пробормотал Джефф, осматривая бетонные стены без окон.
В одной имелось отверстие угольного желоба, его закрывала толстая металлическая решетка, приваренная к железной раме. Желоб, достаточно широкий, чтобы можно было по нему пролезть, уходил под углом вверх на несколько футов, и там виднелась металлическая крышка, похоже никак не закрепленная. Легко было бы выбраться таким образом из подвала – если бы не решетка.
– Фаркухар давал вам подписывать какие-нибудь бумаги? – спросил Джефф.
– Конечно! – раздраженно бросил старик. – А для чего еще я нанимаю адвокатов? У меня нет времени все это читать. Он приносит – я подписываю.
– Вы стали жертвой мошенничества, доктор Херингбут, – объявил Джефф. – Фаркухар – известный жулик, а ваш ценный помощник выдает себя за вас. Они замышляют крупную аферу и наверняка используют для этого подписанные вами бумаги.
– Мальчишки – всегда мальчишки, – пробормотал Херингбут, глядя сквозь прищур ресниц на поднимающиеся пузырьки. – Я сам подозревал обман, но, пока хватает денег на эксперименты, мне все равно. Я нанял адвоката, чтобы не угодить в Nervenheilanstalt, лечебницу для душевнобольных, и он этого не допустит, пока ему платят. Да, я сумасшедший – словно бешеный лис! Ха!
Джефф с трудом сдерживал злость. Нужно привлечь Херингбута на свою сторону, иначе из этого подвала никогда не выбраться. Сладкая парочка наверняка готова сегодня же ночью выдоить свою жертву досуха и смыться из города, раз уж рискнула запереть тут Джеффа.
– Мне нужна ваша помощь, профессор, – терпеливо объяснил он. – Ваш адвокат и ассистент-телохранитель прямо сейчас заканчивают свое грязное дело. Они собрали разрушитель материи. Это изобретение принадлежит вам…
– Никогда не слышал ни о каком разрушителе материи.
– Устройство из двух металлических пластин на изоляторах. Кладешь между ними что-нибудь, включаешь ток, и оно исчезает.
– Unwissenheit! – завопил профессор Херингбут, свалив со стола целый ярд химической посуды. – Это просто lacherlich! Вы описываете мой демонстратор эйнштейновского пространства-времени. Он не имеет никакого отношения к разрушению материи. Я построил его лишь для того, чтобы доказать одну мою идею из теории пространственно-временных координат, а потом велел своему schrecklichschuft ассистенту его разобрать.
– Значит, это не разрушитель материи?
– Разрушитель материи… что за чушь?! – воскликнул профессор, гневно размахивая кулаком над головой. – Это вас за такие слова надо упрятать в психушку, а не меня. Я же сказал: это демонстратор, он не изменяет пространство, но может быть опасен, крайне опасен в использовании. Их нужно остановить! – Он подбежал к двери и в ярости задергал ручку.
– Заперто, – вздохнул Джефф. – У меня такое чувство, что они заперли здесь нас обоих, чтобы мы не могли им помешать. Есть другой выход…
– Где? – рявкнул Херингбут, расхаживая по подвалу, словно лев в клетке.
– Вон там. – Джефф показал на древний угольный желоб. – Можно было бы выбраться через него, если бы не решетка.
– Решетка! Решетка – ничто для Херингбута, я смеюсь над решеткой! Идиоты… – сердито пробормотал ученый, распахивая дверцу шкафа и поспешно собирая на столе какую-то установку. – Что-нибудь попроще… времени нет… нитрат целлюлозы, или пироксилин, – вот что нам подойдет… – Послышалось бульканье – в фарфоровую чашку полилась азотная кислота. – А теперь немного клетчатки… Це-шесть аш-десять о-пять… да, именно так!
Джефф с интересом наблюдал, как разгневанный ученый открывает аптечку и вытаскивает пачку ваты, запихивает ее в кислоту, затем достает откуда-то пакет гипсового порошка и размешивает его в большой миске с водой. Работая одновременно обеими руками и постоянно что-то бормоча, он соорудил странного вида комок из ваты и полужидкого гипса. Попросив Джеффа подержать емкости, Херингбут наложил взрывчатку на железное кольцо, удерживавшее решетку, а затем замазал ее сверху гипсом. Когда гипс почти затвердел, ученый проделал в нем отверстие и вставил кусок пропитанного спиртом шнура. После чего вымыл руки, застегнул белый халат и нахлобучил на голову огромную черную фетровую шляпу, сняв ее с крюка рядом с дверью.
– Я готов, – объявил он. – Уходим?
– После вас, профессор.
– Gut. Предлагаю отойти к стене и прикрыться столом. Будет шумно, полетят осколки, так что лучше поостеречься…
Коснувшись запального шнура спичкой, он поспешил назад и присел рядом с Джеффом.
Шнур задымился и затрещал. Раздался оглушительный грохот. Кольцо вместе с решеткой пролетело через весь подвал и с лязгом ударилось о дальнюю стену.
– Неплохо, – одобрил Херингбут, ступая сквозь облако дыма и пыли и разглядывая образовавшуюся в стене дыру с рваными краями.
Джефф пролез через желоб, вытолкнул крышку и выбрался наружу. В желобе осталось изрядное количество древней угольной пыли, и, когда Джефф вытащил наверх Херингбута, тот громко выругался, увидев, в какое состояние пришел его белый халат. Джеффу с трудом удалось его успокоить. Отраженного от неба света вполне хватало, чтобы понять, что они находятся на захламленном заднем дворе, с трех сторон ограниченном высокими домами, а с четвертой – ветхой стеной того самого здания, откуда только что вышли. Из-за задернутых занавесок наверху сочился свет, в ночной тишине отчетливо слышалось гудение генератора.
– То ли они глухие, то ли сами так шумят, что не слышали взрыва, – сказал Джефф, пробуя ручку задней двери. Дверь оказалась не заперта. – Что ж, пора заявить о себе.
Он направился внутрь здания. Херингбут следовал за ним по пятам.
– Как раз вовремя, – весело произнес Джефф, распахивая дверь лаборатории.
Находившиеся в помещении люди застыли, словно в немой сцене из плохой пьесы. Ниссинг передавал большую пачку наличных заговорщикам, одновременно протягивавшим руки к добыче. Все трое вытаращились на стоящих в дверях.
– Мистер О’Хара! – воскликнул Ниссинг. – Что с вашей одеждой? Мне сказали, вас срочно вызвали по делу.
– Объяснение последует чуть позже, – заверил Джефф, не сводя бдительного взгляда с обладателя черного пояса, который крался к нему, полуприсев и вытянув руки. – Нет-нет! – с притворным ужасом проговорил Джефф, пятясь.
Скоби улыбнулся, вспомнив, как легко ему удалось победить в прошлый раз, и выбросил вперед руку. Улыбка тут же исчезла – Джефф схватил его за руку, вывернул ее и подсек противнику ноги. Пока тот падал, Джефф успел ударить его ребром ладони по шее и даже пнуть в живот коленом. Издав глухой стон, Скоби без чувств растянулся на полу.
– В прошлый раз ты застал меня врасплох. – Джефф с улыбкой посмотрел на неподвижное тело. – К твоему сведению, у меня тоже черный пояс, а еще я научился в морской пехоте кое-чему такому, чего в школе дзюдо не преподают.
Последние слова Джефф произнес на бегу, и, когда рука Фаркухара опустилась в ящик стола, Джефф уже был рядом. После короткой схватки он завладел пистолетом и сунул его в карман пиджака:
– Вот теперь можно мирно побеседовать.
– Что значит весь этот произвол?! – воскликнул Ниссинг. – Что вы сделали с профессором Херингбутом?
– Ничего, – безмятежно ответил Джефф. – Настоящий профессор Херингбут – вот этот джентльмен в черной шляпе, а тот, кого я свалил, – самозванец.
– То есть вы хотите сказать…
– Установка ненастоящая, и никакого передатчика материи не существует.
– Мои деньги…
– Их выманили у вас обманом. Этот бледный тип, что пятится к двери, – профессиональный мошенник, который доит своих жертв уже много лет.
– Но… я же видел, как разрушитель материи разрушает материю, – сказал Ниссинг, хватая деньги со стола и запихивая обратно в портфель.
– Ха! – Профессор Херингбут театрально скрестил руки на груди. – Вы видели демонстрацию моего демонстратора эйнштейновского пространства-времени. Никакую материю никто не разрушал.
– Н-но… – Ниссинг ошеломленно затряс головой, махнув в сторону передатчика. – Вы же здесь были, мистер О’Хара, вы видели, что прибор работает. Он перенес мои часы через всю комнату.
Улыбнувшись, Джефф взял со стола гаечный ключ.
– Это чудо техники содержит в себе хорошо известный фокус, – сказал он и разбил ключом смотровое окошко. – Видите стекло, расположенное под углом сорок пять градусов? Это и есть секрет фокуса. Объясняю: первым делом жулики купили дубликат ваших часов, что не такая уж большая проблема. Я видел, как Фаркухар совершил подмену, отдав дубликат Скоби, который теперь валяется без сознания. На наших глазах Скоби поместил дубликат в заднюю часть этого ящика, и мы лицезрели его сквозь наклонное стекло. Затем свет над часами стал медленно меркнуть, в то время как с этой стороны он становился все ярче. Второй источник света показывает второй ящик, пустую копию первого, расположенную под нужным углом. За наклонным стеклом, которое теперь играет роль зеркала, наступает темнота, и мы якобы видим: часы исчезают по мере того, как их сменяет изображение пустого ящика. И ничего больше.
Ниссинг перевел взгляд с одного прибора на другой, затем показал на приемник материи:
– И все-таки не пойму – мы же нашли мои часы в этой установке?
– Естественно. Фаркухар подошел и вложил в нее часы, пока мы стояли к ней спиной. Все просто. Секрет всех хороших фокусов в их простоте.
– Меня обманули… – пробормотал Ниссинг, начиная наконец понимать. – Вымогатель! – яростно заорал он на Фаркухара. – Мошенник! Где двадцать тысяч долларов, которые я заплатил тебе на прошлой неделе?
– Такие предприятия требуют средств, – злорадно усмехнулся Фаркухар. – Боюсь, ваше пожертвование ушло на текущие расходы…
– А ну, отдавай деньги, мошенник, или я их из тебя выбью! – Побагровевший Ниссинг шагнул к нему, замахиваясь кулаком.
– Обойдемся без насилия. – Джефф схватил его за рукав. – За двумя исключениями, здесь собрались благородные джентльмены. Я прослежу, чтобы вам возместили все потери. Эти мошенники хотя бы дали вам какие-то бумаги в обмен на наличные?
Ниссинг в замешательстве посмотрел на него:
– Да, но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу. – Он достал из портфеля документ и протянул Джеффу. – Вот договор о передаче патента, соглашение о разделе прибыли и все остальное.
– Похоже, все в полном порядке. – Джефф взял у него документ и быстро просмотрел. – Составлено со всей тщательностью, в углу подпись Херингбута. Вне всякого сомнения, это одна из тех бумаг, что он подписывал не читая. Вам повезло, мистер Ниссинг. Должен кое в чем признаться: я вовсе не занимаюсь инвестициями, в чем пытался вас убедить, а работаю в образовательном фонде, который очень хорошо обеспечен, – профессор вам подтвердит. Поскольку мой фонд спонсирует многие работы профессора Херингбута, мы считаем, что имеем в связи с этим определенные обязательства. Не согласитесь ли нам помочь? Мы заплатим вам двадцать тысяч и постараемся как можно больше взыскать с этих мошенников. Но чтобы подтвердить данную сделку в наших бухгалтерских документах, не будете ли так добры подписать передачу прав, которые приобрели… вот здесь, внизу, вполне достаточно места.
– С превеликим удовольствием. – Ниссинг подписал продиктованный Джеффом текст.
– Моя чековая книжка? – обратился Джефф к Фаркухару.
Тот пожал плечами и молча показал на лежавший в углу дипломат Джеффа. Его взломали и вырвали катушку с лентой из магнитофона, но бросили туда все, что забрали у Джеффа из карманов. Достав чековую книжку и ручку, он выписал чек Ниссингу:
– Прошу вас, мистер Ниссинг. У нашего фонда денег в избытке.
– А что будет с этими жуликами? – Ниссинг убрал чек в карман. – В смысле, полиция…
– Прекрасно вас понимаю, сэр. Учитывая ваше новое назначение на должность комиссара, вы можете оказаться в неловком положении. Вас устроит, если они просто исчезнут? На дне реки, с ногами в цементе, и все такое?
– Вы же не хотите сказать… – Ниссинг побледнел. – Нет… я в этом не участвую.
– С глаз долой – из сердца вон! – зловеще улыбнулся Джефф, с сухим шорохом потирая руки. – Не лучше ли вам просто уйти и попытаться выбросить эту историю из головы?
– Да… конечно… прекрасная мысль…
Ниссинг поспешно подхватил портфель, пальто и шляпу и выскочил из комнаты, забыв попрощаться. Послышались быстрые шаги по лестнице, затем хлопнула дверь внизу. Джефф повернулся к Фаркухару, протягивая руку ладонью вверх.
– Гони монету! – сурово проговорил он.
Мгновение поколебавшись, мошенник достал бумажник и отдал Джеффу пачку банкнот.
– Профессор, проверьте, остались ли деньги у Скоби, – попросил Джефф, пересчитывая купюры.
На неподвижном теле Скоби обнаружилось немного денег, но оказалось, что все еще недостает четырех тысяч долларов.
– А ну, выкладывай, Фаркухар! – зловеще проговорил Джефф, сверкнув глазами. – Вряд ли ты столько потратил на эту постановку. Где деньги? – Он подул на кулак.
– Только не бейте! – взвизгнул мошенник.
Бросившись к столу, он начал рыться в нижнем ящике. Потом выпрямился, держа в руке большой пистолет, и направил оружие на Джеффа.
– А ну-ка, – холодно сказал он, – деньги назад.
– Два пистолета, – пробормотал Джефф. – Мне следовало об этом подумать.
В другом конце комнаты появилась, словно ниоткуда, стеклянная пивная кружка и с грохотом упала на пол. Подпрыгнув, Фаркухар развернулся в ту сторону. Схватив еще одну кружку из стоявшей рядом коробки, Джефф швырнул ее. Она угодила в висок Фаркухару, и тот рухнул без чувств.
– Wunderschöne! – рассмеялся доктор Херингбут и посмотрел на часы. – Зная настройки мощности демонстратора, я могу определить временно́е смещение. Видимо, это первый использованный мной образец.
Что-то бормоча, он начал писать уравнения на клочке бумаги.
– Как я и рассчитывал, – сказал Джефф. – Вы говорили, что ваше изобретение – пространственно-временной демонстратор, который не демонстрирует никаких свойств пространства. Значит, остается время. – Снова послышался грохот, на этот раз еще громче: в воздухе появился десяток кружек, падавших одна за другой. – Я рассчитывал, что ваше устройство каким-то образом посылает стеклянную посуду сквозь время, и рад, что мои предположения столь точно подтвердились. Мошенники считали вашу установку лишь средством для жульничества, в то время как в руках у них была действующая машина времени. – Он похлопал по карману, где лежал подписанный договор. – Часть ее теперь принадлежит КБОККу, что скреплено подписью и печатью. Хорошая работа, О’Хара, – поздравил он себя самого, поскольку сделать это было больше некому, и снял трубку телефона. – Остается лишь позвонить Маннгеймеру и сообщить, что новый комиссар вышел сухим из воды. Пусть забирает прохвостов и сажает в кутузку на несколько месяцев. Нападение с побоями, незаконное владение оружием и все такое прочее. Жаловаться они вряд ли станут, а когда наконец выйдут на свободу, постараются побыстрее смыться за пределы штата.
Раздался пронзительный вопль, и в воздухе возник разъяренный кот с торчащей во все стороны шерстью и выпущенными когтями. С воем и шипением приземлившись на пол, он метнулся под стол.
– Вот куда ты подевался, мое маленькое Schatz! – радостно воскликнул Херингбут, обращаясь к коту. – Ах ты, шалун! Путешественник во времени!
– Маннгеймер слушает, – раздался в трубке скрежещущий голос.
– Есть хорошие новости, сержант. Приезжайте – услышите. И захватите две пары самых лучших наручников. У меня был тяжелый вечер.

Примечание. В выпуске «Медикал трибьюн» от 27 марта 1964 года опубликована статья «Подростки плохо питаются, хуже всего девочки». Приведенные в рассказе цитаты позаимствованы оттуда. 
Статью также читал доктор Барнс, который написал письмо в «Медикал трибьюн», сообщив о своих более ранних исследованиях взаимосвязи питания и склонности к простудам, а также о том, что отчет о них был отвергнут «Журналом АМС». 

Голос КБОККа

– Сами понимаете, радиус действия ограничен, – сказал уродец, потирая сломанный нос бородавчатым пальцем. – С этим монстром столь миниатюрному прибору просто не сравниться.
Он показал сперва на ящичек размером с коробку для сигар у себя в руке, затем на стоявшую неподалеку передвижную радарную установку – большой трейлер цвета хаки с тарелкой антенны на крыше и вспомогательным дизельным генератором, набитый аппаратурой и операторами.
– Чуда я и не жду. Зато жду результатов. Давайте, Эспантозо, пока я совсем не окоченел! – воинственно прорычал полковник ВВС.
– Продолжаю, генерал, – ответил уродец. – Эспантозо всегда держит слово. Я продемонстрирую свое гениальное, можно сказать, чудодейственное изобретение после кратких пояснений. – Он изобразил нечто вроде дружелюбной улыбки, но все впечатление портили два торчавших над нижней губой желтых зуба. С металлическим щелчком он выдвинул снизу ящичка длинное острие. – Этот прибор разработан для военного применения в полевых условиях, а именно с целью обнаружения низколетящих самолетов противника. Благодаря некоторым совершенно секретным незапатентованным компонентам моему изобретению не в силах помешать никакие преграды. Ему нипочем деревья, дома и даже небольшие холмы, и оно в состоянии обнаружить самолет, когда его еще не видно.
Осторожно держа устройство обеими руками, Эспантозо опустился на колени и медленно воткнул острие в землю. Сверху появилась маленькая антенна в форме полумесяца; он щелкнул одним из переключателей на замысловатой панели управления спереди, и антенна начала вращаться. Зрители рассеянно наблюдали за ним, дрожа от холода; под порывами арктического ветра, завывавшего над невспаханными полями, от их энтузиазма не осталось и следа.
– Давайте побыстрее, – посиневшими губами пробормотал полковник.
Собравшиеся вокруг него люди в форме согласно загомонили. На холод не обращали внимания лишь изобретатель и Джефф О’Хара. Эспантозо не интересовало ничего, кроме его творения, Джефф же приехал сюда из города на мотоцикле, в теплых ботинках, штанах, куртке и перчатках, к тому же влив в себя немного антифриза. Остатки виски ждали его в седельной сумке.
– Ради простоты использования в полевых условиях, – объяснил Эспантозо, быстро подстраивая прибор, – я задействовал подсвеченную картушку компаса вместо электронно-лучевой трубки. Отпадает необходимость выводить изображение на экран. Моя схема делает все это сама. Говорите, трудно поверить? Смотрите.
Он щелкнул переключателем, и на круглом диске замерцала светящаяся точка, указывая на северо-северо-восток. Затем она исчезла, и ее сменило пульсирующее пятнышко возле северо-восточной отметки.
– Давно пора, – хрипло проговорил полковник. – Скажите мобильной группе, чтобы начинали. Пусть отметят время и считывают данные с этой штуковины.
– Есть, сэр, – ответил его адъютант, включая рацию и что-то быстро в нее говоря.
– Вижу подтверждение! – приплясывая и взмахивая полами пальто, воскликнул Эспантозо. С северо-востока промчался пассажирский «Виккерс-10», набирая высоту после взлета. – Я предпочел это место из-за его близости к аэродрому, тут больше возможностей доказать значимость моего изобретения.
– Про аэродром мне тоже известно, – мрачно усмехнулся полковник. – И я сам кое о чем договорился. Давайте! – крикнул он адъютанту, а затем отвел Джеффа в сторону. – Про коммерческие рейсы можно узнать заранее, – сказал он Джеффу. – Но здесь неподалеку тренируется эскадра, и ее сегодняшняя задача – учебная атака на эту позицию с разных направлений. Сейчас посмотрим, как справится ваш протеже, мистер О’Хара.
– Я тут ни при чем, сэр, – любезно ответил Джефф. – Это вы нашли его в ежегоднике КБОККа за шестьдесят пятый год и обратились к нему с просьбой продемонстрировать свое изобретение.
– Не хотелось бы спорить, О’Хара, но ваша организация спонсировала его. И не сомневайтесь – если эта штука работает, кое-что причитается и вам.
– Мне тоже не хотелось бы спорить, полковник, но Комиссия по благотворительности, обслуживанию и контролю качества всего лишь собирает факты и не несет ответственности за взгляды ученых, получающих ее гранты. Мы весьма скромны и не нуждаемся в поощрениях, но нам и не хотелось бы в случае чего принимать на себя ответственность.
– Вы хотите сказать, что этот мини-радар может не работать? – Полковник резко повернулся к нему. – Что нас обманывают?
– Я ничего не хочу сказать, сэр. Всего лишь указываю на тот факт, что КБОКК относится к подобным вопросам совершенно нейтрально. Я присутствую здесь только в качестве наблюдателя – по вашей просьбе. И на случай, если вы забыли, полковник, – КБОКК является некоммерческим благотворительным фондом, цель которого состоит в выплате грантов исследователям, отвечающим нашим весьма свободным требованиям. Создателя организации, ныне покойного Вольфганга Шлюсселя, спас от безвременной смерти шарлатан-медик, в то время как обычные врачи уже слали ему рекламу похоронных бюро. Он прожил еще немало лет, а когда в конце концов умер, оставил все свои деньги этому фонду, спонсируя поиски других шарлатанов. Проще говоря, мы находим их и подкармливаем, но нисколько за них не ручаемся.
Ответ полковника потонул в реве пронесшегося над их головами военного самолета. Полковник повернулся, глядя на мини-радар.
– А штуковина-то работает, – сказал один из офицеров. – Обнаружила все самолеты, включая этот, когда их еще не было видно. Думаю, тут и впрямь нечто интересное.
Один за другим самолеты с ревом проносились мимо, и мерцающий огонек предвещал появление каждого из них. Когда вдаль с грохотом унесся последний лайнер, Эспантозо ухмылялся, словно свихнувшийся людоед, а полковник довольно посмеивался.
– На мой взгляд, лучше некуда, – отметил он.
– Плоды моего гения, – скромно прокомментировал Эспантозо, отбрасывая длинные волосы с красных глаз.
– А это разве не самолет? – спросил Джефф. – Вон там, к югу, низко над горизонтом? Непохоже, что ваше устройство его обнаружило.
– Где? Ничего не вижу! – взвизгнул Эспантозо, поворачиваясь туда, куда указывал палец Джеффа. – Он слишком далеко, я же вас предупреждал…
– А мне кажется, достаточно близко, – заметил Джефф, протягивая руку из-за спины изобретателя к мини-радару.
Все офицеры тоже повернулись к Эспантозо, и какое-то мгновение на устройство никто не смотрел. Пальцы Джеффа шарили по его боковой стенке.
– Неправда, – возразил Эспантозо, и тут он увидел, что делает Джефф. – Шпион! Убери руки! Преступник! – взвыл он.
– Одну минуту, – сказал Джефф. – Да, вот она.
Его пальцы нашли задвижку, и послышался резкий щелчок. Передняя стенка радара откинулась, словно дверца.
– Так-так… и что же у нас тут? – проговорил Джефф, выпрямляясь.
Из открывшейся ниши на землю спрыгнула толстая белая крыса. Все замерли. Крыса поводила носом и усами, озираясь по сторонам, затем побежала по неровной земле к Эспантозо. Полковник наклонился, пытаясь ее поймать, но вскрикнул от боли и отдернул укушенную руку. Крыса взобралась по штанине Эспантозо и спряталась в кармане его пальто.
Эспантозо развернулся кругом, ругаясь на чужом языке, но стоявший рядом лейтенант схватил его за рукав:
– Одну минуту!
Кулак изобретателя тут же угодил ему в нос. Хлынула кровь. Офицер отпустил Эспантозо, и тот помчался через поле к темнеющим на горизонте деревьям.
С появления крысы прошло всего несколько секунд. Ошеломленные офицеры смотрели вслед убегающему изобретателю.
– Догнать его, идиоты! – наконец нарушил тишину полковник. – Я хочу с ним поговорить!
Все сорвались с места, кроме Джеффа и двоих пострадавших офицеров. Джефф взглянул на лейтенанта, прижимавшего к носу окровавленный платок:
– Я вижу у вас нашивки пилота. А на этой штуке летать умеете? – Он показал на свой мотоцикл. – У Эспантозо, похоже, немало опыта в беге по пересеченной местности, пешком его не догнать.
Лейтенант перевел взгляд с мотоцикла на быстро исчезающие вдали силуэты и кивнул.
– Еще бы я не умел! – воскликнул он, отбрасывая платок и прыгая в седло.
Джефф кинул ему ключи, и мотоцикл с ревом унесся прочь. Преследователи преодолели холм и скрылись из виду.
– Похоже, надо вас поблагодарить за разоблачение этого мошенника, – сказал полковник, мрачно глядя на капающую с указательного пальца кровь. – Хотя, честно говоря, я не совсем понял, что произошло.
– Вас только что обманули, хотя в этом нет вашей вины, настолько хорошо все было проделано. Получив от вас приглашение на эту демонстрацию, я решил поинтересоваться биографией Эспантозо. Проследил ее вплоть до Кито, где он работал в крупнейшей экспериментальной лаборатории страны…
– Мы тоже проследили, и это была одна из причин, по которой решили познакомиться с его изобретением.
– Вы не выясняли, чем он там занимался?
– Ну… я предполагал…
– Прошу прощения, полковник, но КБОКК ничего не предполагает. Эспантозо ухаживал за животными.
– Он… что?
– Заботился о наших пушистых друзьях: крысах, мышах, хомяках – обычный набор лабораторных животных. – Джефф поднял с земли коробочку «радара». – Он заметил, как грызуны реагируют на высокочастотный звук во время экспериментов, и у него возникла эта идея. Три четверти его устройства всего лишь жилище для зверька, но еще есть батарея и сложная электрическая схема.
– Ничего не понимаю…
– Все просто. Это устройство – звукоулавливатель, а не радар. Миниатюрная версия тех антенн, что использовались в тридцатые. Высокочастотный звук от далеко летящего самолета улавливается вот этим расположенным наверху приемником, усиливается и подается через громкоговоритель в отделение для крысы. Для нас он неразличим, даже когда усилен, но животное слышит отлично. А это рычажок. Зверька приучили нажимать на рычаг, когда он слышит самолет, и не обращать внимания на все остальное. Весьма изобретательно.
– Проклятье! То, что мы считали электронным устройством, оказалось слуховым аппаратом для какого-то крысеныша. Я упрячу этого Эспантозо за решетку!
– Не спешите, полковник. Забудьте о пристрастии к последним новшествам. Устройство ведь работало. Возможно, дешевый и простой в обслуживании «крысорадар» может оказаться ничем не хуже обычного.
– Может, и стоит над этим поразмыслить. – Полковник задумался, потирая подбородок. – Но как вы догадались? Почему открыли ящик?
– Отверстия для воздуха с задней стороны, – показал Джефф. – Зачем они нужны устройству на полупроводниках?

Сержант-детектив Маннгеймер из городской полиции с ворчанием опустил тяжелый полевой бинокль. Небольшие заросли полностью скрывали его от военных, но отсюда все было прекрасно видно. Он наблюдал за ходом эксперимента вплоть до его завершения, когда вдруг случилось нечто непонятное и бо́льшая часть участников бросилась бежать, исчезнув за горизонтом. Хотелось верить, что Джефф О’Хара теперь не оберется хлопот, но полицейский сознавал призрачность этой надежды. Судя по всему, О’Хара проделал с прибором нечто, ставшее поводом для возникшей суматохи, и теперь детально обсуждает случившееся с начальником военных. Наконец они разошлись, пожав друг другу руки, и Маннгеймер понял, что О’Хара в очередной раз каким-то загадочным образом ускользнул от правосудия.
Тяжело шагая к припаркованной на дороге полицейской машине, сержант размышлял о царящей в мире несправедливости, позволявшей столь явным преступникам, как О’Хара и его чокнутая организация, каждый раз уходить безнаказанно. От этого человека, как и от всех имевших к нему отношение, прямо-таки несло злодеянием. Маннгеймер всегда недолюбливал Джеффа, а с недавних пор, после того как тот помог сержанту в крайне неприятной ситуации, так и вовсе возненавидел.
Всю дорогу до управления полиции Маннгеймер думал только об одном. Особым умом он не отличался, и мысли следовали по накатанной колее. О’Хара, размышлял он, мрачно топая по старым деревянным ступеням и сжимая кулаки. О’Хара. Перед мысленным взором возникли серые прутья тюремной решетки, и вспотели ладони от нестерпимого желания засадить туда О’Хару.
– Что тут происходит? – спросил сержант, окидывая взглядом собравшуюся в кабинете лейтенанта толпу.
– Заткнись, Маннгеймер! – огрызнулся лейтенант и снова повернулся к стоявшим вокруг его стола.
Сержант проскользнул вдоль стены к детективу с лошадиным лицом; у того из ноздрей и ушей торчали рыжие волосы.
– Пью, – прошептал Маннгеймер, – в чем дело-то?
– Пришел адвокат, чтобы вызволить китайца, которого привели вчера. Лейтенант вне себя от злости. – Пью покинул каменистые берега Ирландии тридцать лет назад, но акцент чувствовался до сих пор. – Этот адвокат Доббсон отметает все обвинения.
– Какие обвинения?
– Коротышка Цзинь дурит народ: утверждает, будто может излечить любую болезнь, втыкая иголки в нужные места. В том числе и у старушек – ну, ты понимаешь. Одна из них пожаловалась в полицию, но другие убедили ее забрать заявление и даже нашли деньги на адвоката для этого шарлатана.
– Шарлатана… – пробормотал Маннгеймер. – Шарлатана! – с энтузиазмом повторил он и, не обращая внимания на недоверчивый взгляд Пью, протолкался сквозь толпу к столу. – Думаю, вам следует освободить заключенного, сэр… – сказал он лейтенанту.
– Убирайся, Маннгеймер.
– Послушайте меня, сэр. Мы можем использовать этого жулика в куда более серьезном деле.
Лейтенант, которого вся эта история уже изрядно утомила, позволил Маннгеймеру отвести себя в сторону, и тот в конце концов его убедил. Вернувшись к столу, он подозвал адвоката:
– Вряд ли могу согласиться с тем, что тут все настолько кристально ясно, как вы говорите, мистер Доббсон, но причин держать вашего клиента в тюрьме действительно не вижу. К тому же присутствующий здесь сержант Маннгеймер, известный гуманист, уговорил меня проявить снисходительность. Цзинь будет освобожден, как только принесут со склада его личные вещи. Вы бы нам очень помогли, если бы подождали за дверью.
Доббсон, всем своим видом подтверждавший, что действительно хорошо знает свое дело, холодно перевел взгляд с одного полицейского на другого:
– Что ж, подожду. Вряд ли вам понадобится много времени.
Следом за остальными адвокат вышел. Когда дверь закрылась, субтильный Цзинь, в очках в роговой оправе и с единственным золотым зубом, слегка поклонился возвышавшимся над ним полицейским:
– Да пребудут долгими ваши годы! Милосердие американских блюстителей закона не знает границ.
Он хорошо говорил по-английски, но с мелодичным китайским акцентом.
– Мы помогли вам – вы поможете нам, – прямо сказал лейтенант.
Цзинь беспомощно развел руками:
– Чем же могу помочь вам я, скромный врач, почти не знающий местных обычаев?
– Хватит строить из себя Чарли Чана, – бросил лейтенант, постукивая пальцем по лежавшему перед ним бланку. – Вы уже дважды побывали за решеткой, и вы родились в нью-йоркском Чайна-тауне.
– И какое в том преступление? – спросил Цзинь с нью-йоркскими гнусавыми нотками, сразу же позабыв о восточном величии. – Я ничего не нарушил, вы не имеете права меня задерживать…
– Расслабьтесь, – сказал Маннгеймер. – Я все объясню. Вы шарлатан, и вам предстоит познакомиться с одним типом, который заведует клубом для таких, как вы. Мы уже давно пытаемся его изловить, но ему каждый раз удается ускользнуть. Так что вы нам поможете.
– Только не я! Я что, похож на крысу? Ковыряться ради вас в грязи…
– Не о чем беспокоиться, – заверил лейтенант. – Разве мы, полицейские, стали бы склонять вас к преступлению?
– А то нет?
– Еще одна такая шуточка, и я окончательно засажу вас за решетку и выброшу ключ! – рявкнул лейтенант. – Все, что от вас требуется, – уговорить людей из КБОККа вами заняться. Они даже будут платить вам за отчеты про чепуху с иголками. Просто держите ухо востро и сообщайте нам обо всем, что происходит, а остальным займемся мы. Полиции нужен агент в их среде. Согласны?
– Что я еще могу сказать? Деваться некуда. – Цзинь подтянулся и разгладил складки грубой тюремной одежды, затем сложил ладони и слегка поклонился, сразу же перестав быть похожим на уроженца Мотт-стрит. – Ваши достойные уважения аргументы в полной мере убедили то ничтожество, каковым являюсь я. Сделаю все, что в моих более чем скромных силах.

– Отправляйте бланки сразу после заполнения или раз в месяц, как пожелаете, – сказал Джефф О’Хара, передавая толстую пачку бланков и конвертов.
Цзинь поднял с пола такси большой старомодный портфель и бережно убрал в него бумаги.
– Ваша организация оказала мне немалую честь своим вниманием. Благодарю за доверие и выплаченную авансом часть гранта.
– Рад, что вы с нами, Цзинь. Жду ваших отчетов. У нас в реестре был еще один практикующий специалист по акупунктуре, но белая горячка прикончила его до того, как он успел отчитаться. – Джефф на мгновение отвел взгляд. – Вы ведь не пьете?
– Если вы имеете в виду алкогольные напитки, никогда не употребляю.
– Что ж, будем надеяться на взаимовыгодное сотрудничество. Ваша остановка, – сказал Джефф, когда такси затормозило у обочины.
Цзинь вышел и помахал вслед отъезжающей машине – маленькая худая фигурка в черном плаще до колен. Видимо, из дома его заметили, так как дверь открылась, едва он к ней приблизился. На пороге стояла женщина не вполне определенного возраста – голубовато-серая краска для волос скрывала седину.
– Надо полагать, вы и есть доктор Цзинь, – дрожащим голосом проговорила она. – Вы даже не знаете, как долго я ждала этого мгновения.
– Я тоже, дорогая миссис Розенкранц.
– Входите, прошу вас.
Открыв в прихожей портфель, Цзинь достал плоскую черную эмалированную коробочку. Держа ее обеими руками, посмотрел в сторону лестницы:
– Если не возражаете, мне нужно почистить иглы.
– Да, конечно. Ванная наверху, я вас провожу.
– Нет, вам следует расслабиться и закрыть глаза. Это очень важно. Есть ли в доме кто-то еще…
– Никого нет, я одна.
– Не беда, я сам найду дорогу.
– Если настаиваете, доктор… Я буду в гостиной.
– На забывайте – нужно полностью расслабиться.
Неслышно поднявшись по лестнице, Цзинь мимоходом заглянул в пустую ванную, а затем попробовал соседнюю дверь. Бросив короткий взгляд в каждую комнату на этаже, он тихо скользнул в хозяйскую спальню. Потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы найти встроенный в стену сейф, прикрытый картиной Пикассо; едва взглянув на него, китаец вернул картину на место. Несколько дольше он пробыл у окна в поисках проводов сигнализации, затем соскреб с них изоляцию и закоротил куском медной проволоки, которую достал из черного ящичка: вместо игл для акупунктуры там лежал компактный набор инструментов. Перерезав провода, Цзинь замаскировал разрез мазком краски из тюбика.
Работал он быстро и меньше чем через две минуты вышел из комнаты. Проходя мимо ванной, ненадолго задержался: наполнил раковину водой, а затем дождался, когда она с шумом уйдет в слив. Заменив в прихожей металлическую коробочку на точно такую же из портфеля, он с торжественным видом вошел в гостиную.
– Вы полностью расслабились? – спросил он лежащую на тахте миссис Розенкранц.
– Полностью, – едва слышно ответила она.
– Тогда начнем. Могу я поинтересоваться, моя дорогая леди, что вас беспокоит?
– Боль… вот здесь, в плече. Доктор говорит, что это бурсит. Пытался его лечить, но боль не проходит.
– Понятно, понятно, – пробормотал Цзинь, слегка проводя пальцами по руке женщины. – Увы, современная медицина многого не знает или попросту не признаёт. В теле имеются определенные каналы, по которым течет жизненная энергия. Обычно она движется свободно, тело функционирует в гармонии с самим собой, и все прекрасно. Но при каком-либо сбое поток прерывается, равновесие тела нарушается и возникает болезнь. Однако излечение вполне возможно. На меридианах кожи имеются определенные точки, куда можно воткнуть иглу. Она действует словно шпора на конский бок, если вы простите мне столь грубую аналогию, миссис.
– Ничего страшного, доктор… о-о-ох-х-х! – простонала она, когда в ее тело, чуть дрожа, вонзилась первая игла.
– Таким образом происходит стимуляция нервных волокон вегетативной нервной системы, – невозмутимо продолжал Цзинь. – Импульс поступает в низшие мозговые центры, а оттуда назад, в больной орган, восстанавливая его обычное равновесие.
– Чудесно, доктор, – вздохнула миссис Розенкранц. – Кажется, я и впрямь уже лучше себя чувствую.

Облако скрыло луну, на мгновение затенив окно, а когда ушло, на его месте словно остался кусок тени – бесформенное темное пятно. Окно медленно и бесшумно открылось, и тьма проникла в комнату. Один из двоих, спавших на большой кровати, пошевелился и что-то пробормотал. Пришелец не двигался с места, пока дыхание спящего вновь не стало ровным и размеренным, и лишь затем направился к кровати. В свете луны на мгновение блеснул металлический баллон, послышалось шипение, и спящие задышали еще глубже и медленнее. Баллон исчез, луч фонаря скользнул по одеялу и упал на лицо женщины. В круге света появился палец в перчатке, который приподнял веко, приоткрыв белок глаза, но спящая даже не пошевелилась. Луч переместился к мужчине, повторилась та же процедура. Темный человек удовлетворенно хмыкнул, и круг света расширился, а затем уперся в висящую на стене картину.
Ничто уже не угрожало разбудить спящих, и тишину нарушил сперва лязг металла, потом визг мощной электродрели. Несколько секунд спустя последовал приглушенный грохот, сопровождавшийся языком пламени длиной в ярд. Пришелец быстро опустошил сейф, но ушел не сразу. В луче света появился конверт, из которого он осторожно извлек прядь человеческих волос и прицепил к сломанной петле сейфа. За ней последовало волоконце шерстяной ткани, которое он поместил под отколовшуюся щепку на подоконнике. Лишь после этого ночной гость собрал свое снаряжение и исчез так же неслышно, как и появился. Двое в постели безмятежно спали.

Джефф О’Хара был счастлив. В воздухе пахло весной, и он ехал с опущенным стеклом, небрежно выставив наружу локоть. Над рекой, пронзительно крича, парили и ныряли чайки, белые на фоне голубого неба. До чего же пасторальная картинка, подумал он, – так, кажется, это называется? Дорога впереди расширялась, и перед несколькими сотнями ярдов дополнительной полосы виднелся знак: «Внимание! Только для экстренного ремонта!» Там стоял фургон с хот-догами, судя по всему, нуждавшийся в экстренном ремонте, а также еще четыре машины, водители которых давно забыли о всякой срочности, поглощая хот-доги. Почувствовав, что его желудок тоже нуждается в срочном ремонте, Джефф свернул и затормозил за последней машиной. Чайки кричали и пикировали за кусками булки.
Прислонившись к теплому корпусу машины и рассеянно глядя на текущую мимо реку, Джефф стер с губ горчицу. Внезапно послышался резкий писк, прервавший его отдых, и он протянул руку в окно, к трубке телефона.
– Круглосуточная аварийная служба О’Хары. Чем могу помочь?
– Хватит валять дурака, мистер О’Хара, – раздался в ухе Джеффа голос его секретарши Салли Паркер. – Я бы не стала вам звонить, не будь дело столь срочным.
– У КБОККа несрочных дел не бывает, – громко вздохнул Джефф. – Выкладывайте горькую правду. Надо мной в солнечный день сгустились тучи?
– Мне только что звонил доктор Цзинь, оставил свой номер. Хочет, чтобы вы немедленно перезвонили. У него был очень расстроенный голос.
– Круглосуточная поддержка – услуга КБОККа, – проворчал Джефф, записывая номер на манжете.
Как только Салли положила трубку, он позвонил оператору и сделал вызов. Цзинь ответил с первого звонка.
– Благодарю всех богов за то, что это вы, мистер О’Хара, – дрожащим голосом проговорил он.
– Спокойствие, О’Хара слушает. Что случилось?
– Не могу вам сказать… общедоступный телефон… ну, вы знаете…
– Вполне могу представить. Хотите встретиться?
– Да, это было бы крайне любезно с вашей стороны. Если приедете в мое скромное жилище, я все объясню. Я скажу, как найти задний вход в здание…
– Обычно я пользуюсь главным входом, если только не доставляю продукты…
– Нет, только через заднюю дверь можно войти незамеченным. Боюсь, за парадной… как бы это сказать…
– Следят, да? Но при чем здесь я? Скрывать нечего…
– Когда приедете, я все объясню, – проскулил Цзинь, голос которого поднялся еще на октаву. – Умоляю, окажите мне эту маленькую услугу.
Пожав плечами, Джефф сдался. Задние двери, пожарные лестницы, кухонные лифты – все это было частью его работы. Рядом с номером телефона Цзиня на манжете появился адрес. Повесив трубку, Джефф забрался в машину и завел двигатель.
Следуя указаниям, он припарковал машину в трех кварталах от нужного места и через переулок проник на заваленную мусором площадку позади полуразвалившегося многоквартирного дома. Пробравшись среди ржавых пивных банок и бутылочных осколков, он спустился по трем засыпанным пеплом ступенькам к задней двери. Древняя обшарпанная дверь со скрипом открылась лишь после того, как он навалился плечом, и неменьшие усилия потребовались, чтобы закрыть ее за собой. Внезапно его взгляд упал на носок ботинка, торчащий из темного дверного проема напротив, – массивный и пыльный носок массивного пыльного ботинка, скорее всего принадлежащего столь же массивному и пыльному полицейскому. Такие ботинки были Джеффу хорошо знакомы. Дверь наконец со скрежетом закрылась, и он задумчиво поднялся по темной лестнице к квартире Цзиня, где постучал в дверь заранее обговоренным образом. Китаец впустил его, взволнованно грызя ногти:
– Я так рад, что вы пришли, мистер О’Хара. Крайне вам благодарен.
– Вы знаете, что за вашей квартирой наблюдают копы?
– Вы настолько проницательны, что сразу же вникли в суть проблемы. Да, за мной кто-то постоянно наблюдает с другой стороны улицы. Его видно из этого окна.
– Это уже второй. Я говорю про того, что у задней двери.
– Я окружен, – выдохнул Цзинь, бессильно опускаясь в потертое кресло. – Они следуют за мной днем и ночью, я не знаю покоя. Вынужден сделать постыдное признание, мистер О’Хара.
– У вас уже были неприятности с полицией и, похоже, она продолжает за вами следить?
– Верно! Совершенно верно! Ваша интуиция меня потрясает. Похоже, в ваших жилах течет восточная кровь.
– О’Хары немало путешествовали, так что всякое возможно. Но вернемся к делу, Цзинь. Что вас тревожит?
– Слежка. – Цзинь сплел пальцы и откусил ускользнувший от его внимания кусочек ногтя. – Полицейские бродят за мной по пятам. Я человек весьма впечатлительный, отчего страдает моя работа. Сегодня хотел принести вам отчет за первый месяц и получить новые бланки, но побоялся выйти.
– Расслабьтесь, док. Если вы чисты, опасаться нечего. Мне эта братия хорошо знакома. Будь у них что-нибудь, они давно бы уже вас упекли. Вероятно, пытаются запугать, чтобы вы уехали из города. Будьте смелее. Сделаем так: сядем в мою машину и поедем ко мне в контору. Там получите новые бланки и стаканчик старого бурбона, а потом я покажу, как выйти из здания, чтобы избавиться от хвоста. Хоть немного подышите воздухом свободы.
– Моя благодарность мало что значит, но больше я ничего предложить не могу. Да, в вашем обществе мне ничего не страшно, а бурбон успокаивает куда лучше, чем самое прекрасное рисовое вино. Из вашей безопасной гавани я отправлюсь прямиком в какой-нибудь маленький отель, где смогу отдохнуть и вколоть себе несколько иголок, чтобы восстановить мирное течение жизненных сил.
– Так и сделайте. Нет ничего лучше, чем старый добрый укол.
Цзинь взял портфель и пальто, и они вышли на улицу. В дверях напротив ждали две пары массивных ботинок, но Джефф не обращал на них внимания. Всю дорогу до конторы за ними следовала какая-то машина. Цзинь, похоже, ее не замечал, и Джефф решил ничего ему не говорить. Когда они добрались, иглоукалыватель уже почти улыбался.
– Вам звонили, мистер О’Хара, – сказала Салли, когда они вошли.
– Пусть подождут, моя дорогая. Мне нужно поговорить с добрым доктором, и пусть меня никто не беспокоит. Понятно?
– Понятно, – холодно ответила она. – Снова будете пить посреди бела дня, свалив на меня всю работу?
Гостеприимно предложив Цзиню мягкое кресло по соседству с баром, Джефф открыл новую бутылку «Джека Дэниелса» и поставил этническую музыку шэн-цзю. Комната наполнилась заунывной пятиструнной мелодией, и Цзинь расплылся в улыбке.
– Вы наполнили до краев чашу моего счастья! Просто нет слов, чтобы выразить мои чувства.
– Все это входит в пакет услуг КБОККа. А теперь, если вас не затруднит отдать заполненные бланки, я снабжу вас новыми.
Они обменялись бумагами, и Цзинь уже убирал свои в портфель, когда по селектору позвонила Салли:
– Вас хочет видеть некий джентльмен, представившийся как сержант Маннгеймер.
– Скажите ему, пусть подождет.
– Маннгеймер! – прошептал Цзинь. – Мой персональный демон из внутренних кругов ада, который преследует меня днем и ночью, подобно атакующему инкубу.
– Самое точное описание из всех, что я когда-либо слышал. Как я понимаю, у вас нет желания его видеть?
– Спасите меня!
– Что ж, это повод для экстренных мер. Берите портфель и идите сюда.
Джефф подошел к ряду каталожных шкафов и одновременно выдвинул ящики «К – Л» и «С – Т». Шкаф повернулся, открыв комнатку, где не было ничего, кроме складного стула и еще одной бутылки бурбона в проволочной сетке на стене.
– Отдыхайте. Я позову вас, как только уйдет этот бульдог на страже закона.
Маннгеймер с топотом ворвался в кабинет, шаря поросячьими глазками по сторонам:
– Я ищу мошенника по имени Цзинь. Где он?
– Его явно здесь нет, иначе бы вы его увидели. Можете идти.
– Меня не проведешь, О’Хара. Цзинь вошел в это здание вместе с вами, и никто не видел, как он вышел.
– И тем не менее доктор Цзинь ушел отсюда, и лишь некомпетентность помешала вашим тупоголовым помощникам это заметить.
– Вы настаиваете на своих словах? – спросил Маннгеймер, и на его лице заиграла ухмылка.
– Счастливого пути, сержант. Мне нужно работать.
– Как пожелаете, О’Хара. Еще увидимся.
Повернувшись, полицейский с откровенным торжеством затопал прочь. Джефф нахмурился, пытаясь понять, какие каверзы на сей раз рождаются в пыльных закоулках этого крошечного мозга. Заперев дверь, он выпустил благодарного Цзиня, и они снова выпили, а потом Джефф повел его к одному из самых неприметных выходов из здания.
Несрочных дел в КБОККе не бывало, и остаток дня Джефф посвятил всевозможным рутинным мелочам, которые погребли под собой воспоминания о загадочной улыбке сержанта точно так же, как груды административных бумаг погребли под собой отчеты Цзиня. Добраться до них удалось лишь через неделю с лишним, солнечным утром понедельника, когда Джефф наконец разложил перед собой исписанные мельчайшим почерком страницы.
– Похоже на китайский, – пробормотал он. – Вы понимаете по-китайски, Салли?
– По-испански, по-французски, по-немецки и по-итальянски, – ответила она, занося карандаш над блокнотом. – Готовы диктовать?
– Терпение. Я не могу диктовать, пока мне нечего сказать. Загляните в верхний ящик, нет ли там большой лупы? – Взяв лупу, он наклонился ближе. – Ясно. Все-таки это по-английски, но Цзинь выбрал не ту профессию – ему бы писать Британскую энциклопедию на зернышках риса. Ну и подробности! Только послушайте: «Вошел в дом в шестнадцать десять, поднялся по лестнице из двадцати четырех ступеней на второй этаж, затем свернул налево в ванную, где почистил семнадцать игл…» И тут все в таком духе! Я просил о подробных отчетах, но не настолько же!
Зазвонил телефон. Джефф взял трубку.
– Мистер О’Хара, – послышался женский шепот, – бросайте все и немедленно приезжайте!
– Кто говорит? – так же шепотом спросил Джефф. – И почему вы шепчете?
– Боюсь, меня подслушивают. Я говорю с телефона в кухне. Мой муж Харви… Харви Розенкранц… он и еще несколько человек держат здесь бедного доктора Цзиня. Угрожают ему всеми карами, обзывают по-всякому, кричат что-то про полицию, гражданский арест и все такое. Вы должны помочь! Доктор Цзинь дал мне ваш номер и сказал, что вы обязательно придете.
– Помощь уже в пути. Дайте адрес и ждите.
Дорога была свободна, и, несколько раз нарушив правила дорожного движения, Джефф добрался до места за десять минут. Входная дверь была приоткрыта – наверняка дело рук миссис Розенкранц. Войдя, Джефф двинулся на рассерженные голоса. Шестеро мужчин столпились вокруг дивана, почти полностью заслонив хрупкую фигуру Цзиня. Похоже, этим людям было что сказать китайцу, причем далеко не самое приятное, и его ноги вздрагивали при каждом громогласном обвинении.
– Что тут происходит?! – рявкнул Джефф.
К нему повернулись удивленные лица.
– Кто вы? – спросил стоявший ближе всех.
Джефф раскрыл бумажник, показывая золотой жетон, и тут же закрыл, прежде чем они успели прочитать выгравированные слова: «Джеффри О’Хара, директор фонда КБОКК».
– Кто тут вызывал полицию? – спросил он.
– Я, офицер, – вперед шагнул коренастый краснолицый тип. – Моя фамилия Розенкранц. Приятно, что полиция работает быстро, я звонил всего три минуты назад.
– В наши дни скорость и оперативность – главное в раскрытии преступлений, – с важным видом произнес Джефф. – Итак, в чем суть заявления? – Он достал блокнот и карандаш.
Мужчины расступились, и Джефф увидел диван, а на нем дрожащего Цзиня.
– Все из-за этого шарлатана. – Розенкранц указал на китайца. – Он дурил головы нашим женам, втыкал им какие-то волшебные иголки. Полная чушь! Это началось довольно давно, мы узнали лишь случайно. Некоторые из нас – Брайан, Том и я – инженеры, работаем в компании, которая занимается космическими исследованиями. Несколько дней назад за разговором выяснилось, что все мы знаем этого Цзиня, и, пообсуждав его, мы расспросили наших жен и их подруг. Оказалось, что несчастных женщин, жертв этого прохвоста, уже очень много. Мы разработали план, а сегодня пришли и поймали этого типа с поличным, когда он обрабатывал мою жену.
– Для меня это страшный удар, – послышался из дверей слабый голос миссис Розенкранц. – Вряд ли я его переживу.
Никто не обратил на нее внимания.
– Этот тип втыкал в нее иголки! – негодующе заявил один из мужчин. – Будто фаршированного цыпленка зашивал!
– Очень хорошо, – сказал Джефф, что-то записывая в блокноте. – Кто из вас подаст заявление?
– Мы все, – ответил Розенкранц.
– Значит, доктор Цзинь лечил всех вас?
– Нет, только наших жен. Разве вы не поняли?
– В таком случае, чья жена подаст заявление?
– Ничья. Офицер, похоже, вы не понимаете. Этот мошенник втерся в доверие к нашим женам, они его просто обожают. Мы лишь оказываем им услугу, помогая избавиться от этого типа.
– Вы бы оказали куда лучшую услугу себе, если бы ознакомились с законом, прежде чем беспокоить полицию, – сурово произнес Джефф, захлопывая блокнот. – У вас не больше оснований отправлять за решетку доктора Цзиня из-за того, что он практикует акупунктуру, чем арестовывать хиропрактика за то, что он вправляет кости.
– Но тут совсем другое дело, – возразил один из мужчин. – Этот сумасброд занимается медициной без лицензии.
– В самом деле? – поинтересовался Джефф. – Можете доказать? Не забывайте: то, что мы называем медициной, на самом деле аллопатия, система лекарственного лечения тела, одна из многих существующих в современном мире разновидностей медицины. А доктор Цзинь не занимается аллопатической медициной – он занимается акупунктурой, куда более древней, чем любая западная медицина: ее использовали в Китае еще пять тысяч лет назад. У вас есть медицинская степень, доктор? – обратился он к китайцу.
– И не одна, – слабым голосом ответил Цзинь. – Дипломы лучших школ и университетов. Могу показать…
– Не нужно, – сказал Джефф. – Думаю, все ясно.
– Но… это же полный бред! – взорвался Розенкранц.
– В самом деле? – холодно спросил Джефф. – Скажите это Британскому обществу акупунктуры, у которого, кстати, своя больница в Лондоне, и другим подобным организациям. Скажите это всем, кого лечили иглоукалыванием и кто готов подтвердить его действенность в суде. Скажите это любому человеку в Китае, где акупунктура применяется наравне с западной медициной и пациенты могут выбирать, к чьим услугам прибегнуть.
– Этого просто не может быть, – жалобно проговорил один друзей Розенкранца. – Разве можно повлиять на здоровье человека или процессы в его теле, просто втыкая в него иголки?
– Достаточно ткнуть иглой лягушку, – сказал Джефф, – и при определенных условиях это вызовет разновидность искусственного оплодотворения. Если беременность не является результатом происходящих в теле процессов, тогда что это? Пожалуй, акупунктура достойна того, чтобы ее изучать, а не отвергать с ходу.
Миссис Розенкранц принесла Цзиню стакан воды, который он благодарно принял. Все молчали.
– Кто-нибудь хочет сделать заявление для полиции? – спросил Джефф.
Ответом была тишина.
– У кого тут заявление для полиции? – раздался в дверях знакомый громыхающий голос.
– Ни у кого. – Джефф с ангельской улыбкой повернулся к Маннгеймеру. – Это просто ошибка, сержант, никто ни на что не жалуется.
– Что вы здесь делаете, О’Хара?
– Помогаю вам, сержант, – устраняю проблемы до их возникновения и экономлю муниципальные деньги. Похоже, эти люди приняли меня – естественно, совершенно случайно – за офицера полиции и изложили суть их проблем. Я же в свою очередь доказал им, что никаких проблем на самом деле нет.
Маннгеймер нахмурился, переваривая услышанное своим ржавым мыслительным аппаратом, и наконец спросил:
– У кого-то из вас есть жалобы?
Все молчали.
– Мы думали, что есть, но, похоже, уже нет, – наконец послышался несчастный голос. – Но я точно знаю: этот Цзинь шарлатан и с ним нужно что-то делать!
– Обвинить его в нападении? – с надеждой предложил Розенкранц. – В конце концов, он втыкал иголки в мою жену.
– Но она сама об этом просила, – заметил другой инженер. – Такой вариант не годится. Может, полиция сумеет обвинить его еще в чем-нибудь, вроде бродяжничества или взяточничества?
– В ограблении, – сказал Розенкранц. – Несколько дней назад, после того как он здесь побывал, мой сейф взорвали и обчистили. Может, удастся привлечь его за это?
– Почему бы и нет? – поддержал его приятель. – В мой дом тоже проникли после того, как там побывал Цзинь, и украли драгоценности моей жены.
Последовал радостный хор – оказалось, что все присутствующие стали жертвами ограбления в течение нескольких дней после визита Цзиня. Они яростно уставились на китайца, который еще сильнее вжался в диван.
– Я ни в чем не виноват, ни в чем, – еле слышно пробормотал он.
– Ну да, как же, – усмехнулся Розенкранц. – Арестуйте его, офицер. Исполните свой долг.
– Полагаю, так я и сделаю, – мрачно кивнул Маннгеймер. Неуклюже заведя руку за спину, он отцепил с ремня наручники. – Могу теперь сказать, что мы вели тайное расследование всех упомянутых преступлений и уже приближались к цели. Но лучше арестовать его прямо сейчас – мне вовсе не хочется, чтобы преступник сбежал из города, сообразив, что ему наступают на пятки.
Шагнув вперед, он защелкнул наручники на запястьях Джеффа, который впервые в жизни потерял дар речи от удивления.
– Джеффри О’Хара, – произнес Маннгеймер, с трудом сдерживая победную ухмылку, – вы арестованы за грабежи.
К Джеффу наконец вернулась способность говорить.
– Вы что, совсем из своего ничтожного умишка выжили?
– Сознайтесь, О’Хара, и отдайтесь на милость суда, доказательств вашего преступления более чем достаточно. – Сержант пронзительно свистнул сквозь зубы, и в дверь просунул голову еще один детектив. – Ступай к машине О’Хары, – приказал Маннгеймер, – и перетряхни ее как следует. Собери как можно больше улик.
– Прошу прощения, – возразил Розенкранц, когда второй детектив вышел, – но, похоже, вы арестовали не того.
– Именно что того. Мы долго следили за этим персонажем, а присутствующий здесь Цзинь сотрудничал с нами, помогая собрать улики. Можно считать, дело закрыто.
– И где же ваша лояльность? – Джефф укоризненно взглянул на Цзиня. – Так-то вы отплатили за помощь, которую получали?
– Правда все равно всплывет, мистер О’Хара, – спокойно ответил Цзинь. – Никакая благодарность не помешает мне исполнить свой долг. Когда полиция представила доказательства ваших преступлений, у меня не осталось иного выбора, кроме как помочь ей.
– Совершенно верно, О’Хара, – подтвердил Маннгеймер. – На сей раз не отвертитесь. Вы просили Цзиня писать подробные отчеты о домах, где он бывал, чтобы вам не составило труда туда проникнуть. У нас есть копии. Цзинь показал нам потайную комнату в вашем кабинете, и там мы обнаружили некоторые предметы из числа похищенных. Мы даже опознали человеческий волос, найденный на взорванном сейфе Розенкранца. Он принадлежит вам.
– Это лежало в запасном колесе, сержант, – сказал детектив, входя в комнату с завернутой в ткань горстью ювелирных украшений.
– Ожерелье моей жены! – воскликнул один из мужчин.
– Признавайтесь, О’Хара, – злорадно произнес Маннгеймер. – Ваша песенка спета.
– Дело пахнет серьезной подставой, – сказал Джефф, мрачно бряцая наручниками. – Полагаю, вам не пришло в голову, что Цзинь мог подбросить эти вещи в мой кабинет и мою машину, а отчеты он писал специально для того, чтобы меня обвинить?
– Не сходится, – заявил Маннгеймер. – С учетом найденного в вашей машине, мы вернули все награбленное. Зачем ему было красть все это – лишь затем, чтобы отдать обратно?
– Затем, что у него имелись свои веские причины, – послышался с порога чей-то голос.
– Адвокат Доббсон? – часто моргая, спросил Маннгеймер. – Что вы здесь делаете?
– Да, я Доббсон, и я юрист, хотя никогда не имел адвокатской практики. Большинство агентов ФБР получили юридическое образование. – Он поднес к выпученным глазам Маннгеймера блестящий жетон. – Пришлось действовать несколько поспешнее, чем мне бы хотелось, но, боюсь, вы меня к этому просто вынудили.
– О чем вы?! – заорал Маннгеймер. – Вы представились адвокатом и внесли залог, чтобы Цзиня освободили из тюрьмы.
– Верно. Мы давно шли по его следу и не желали, чтобы на пути у нас встала грубая полицейская сила. Нужно было, чтобы он вышел из тюрьмы и продолжил свою деятельность.
– Колоть людей? – усмехнулся Маннгеймер.
– Не только. Вор из него получился не хуже, чем лекарь, а может, даже и лучше. А еще он китайский агент…
– Что вы себе позволяете? – возмущенно заявил Цзинь с чистейшим нью-йоркским акцентом. – Я такой же американец, как и любой другой из здесь присутствующих, и могу это доказать. Меня зовут Сэмми Цзинь, и у меня есть свидетельство о рождении…
– Не утруждайте себя, майор, – сказал Доббсон. – В Далласе мы нашли настоящего Сэмми Цзиня, он работает в ресторане. Этот простак рассказал нам, как продал свои документы некоему другу. Этот друг – вы, майор, и вы вовсе не американец. Вы член «Ба-Чжа-Ан-Дуна», грозной тайной службы…
Оттолкнув стоящего рядом, Цзинь метнулся к двери. На его пути оказался только Джефф, который подставил ногу. Цзинь упал, перекатился, но тут же вскочил и прыгнул к выходу. Дорогу ему преградил внезапно появившийся на пороге человек со стальным взглядом и револьвером в руке.
– Вот и отлично, – весело сказал Доббсон. – Я надеялся, что вы успеете. Мы застигли его врасплох, и, возможно, у него в портфеле лежит то, что нам нужно.
– Так оно и есть, сэр, – сказал человек с револьвером, держа Цзиня под прицелом. – Я заглянул в его портфель, пока все были заняты тут, и нашел микропленки с чертежами ракеты «Аттила».
– Это наш новый проект… – ошеломленно произнес Розенкранц. – Как чертежи к нему попали?
– От вас, джентльмены, – пояснил Доббсон. – Службе безопасности известно, что некоторые из вас берут работу на дом, но вам ничего не говорили – мы надеялись, что на такую приманку придет крупная рыба. Так оно и случилось. Агент проникал в дома и забирал ценности, чтобы замаскировать свой интерес к документам. Ему нужна была информация, а не украшения – вот почему он согласился расстаться с ними, чтобы полиция могла сфабриковать обвинение против мистера О’Хары. – Он повернулся, вперив хмурый стальной взгляд в Маннгеймера. – Мистер О’Хара ни в чем не виновен, и его следует немедленно освободить. И впредь, сержант, не валяйте дурака и не связывайтесь с преступниками, пытаясь собрать улики против честного гражданина. Иначе может пострадать ваша карьера. Вам понятно?
Маннгеймер лишь тупо кивнул, отпирая наручники. Доббсон пожал Джеффу руку, едва та освободилась:
– Приношу извинения и выражаю признательность, мистер О’Хара. Вы оказали неоценимую услугу своей стране, позволив этому агенту собирать на вас компромат. Естественно, в вашей полной невиновности никто никогда не сомневался. Вы получите официальное письмо с благодарностью за помощь.
– Что ж, меня это вполне устраивает, – сказал Джефф. – Можно компрометировать меня сколько угодно, главное – результат. Ответьте только на один вопрос: Цзинь действительно специалист по иглоукалыванию?
– Лучший во всем Китае. Насколько нам известно, он даже лечил Мао.
– Вот девочки удивятся, – улыбнулась миссис Розенкранц. – А мы с ним договорились о вполне приемлемой цене. Но где теперь найти другого доктора?
– Почему бы не спросить Цзиня? – предложил Джефф. – Возможно, он кого-нибудь порекомендует.
– Отличная мысль! – Она повернулась к Цзиню, безвольно повисшему в крепких руках сотрудника ФБР.
Доббсон сказал миссис Розенкранц, что с арестованным ей разговаривать нельзя. Муж велел ей выйти. Она заявила, что он жестокий человек. Инженеры о чем-то спорили друг с другом, за исключением одного, оравшего на Маннгеймера.
Улыбнувшись, Джефф помахал не обращавшей на него внимания толпе и вышел.

Часть вторая

Изгой

– Похоже, тут какие-то беспорядки, – произнес капитан Кортар, глядя с мостика через толстое стекло панорамного иллюминатора на лежащий тысячью футами ниже космопорт.
Там, за его оградой, уменьшенные перспективным сокращением до муравьиных размеров, вокруг только что приземлившегося вертолета во множестве суетились люди. Не сделав ни одного лишнего движения, старший помощник Дейксем сфокусировал электронный телескоп и подал изображение на экран главной консоли.
– Буйная толпа, сэр, но небольшая, и ее сдерживает полиция. Из вертолета высадился человек, в него бросают все подряд… Попали, сэр!
Теперь оба напряженно смотрели на экран. Ушибленный незнакомец прижал ладонь к виску, повалился на колени и в следующий миг исчез за стеной зеленых мундиров. Сгруппировавшиеся вокруг полицейские быстро препроводили его в здание управления космопортом; вслед летели камни и иные мелкие предметы. Но как только объект нападения скрылся из виду, толпа подуспокоилась и даже начала рассеиваться.
– Мне эта планета никогда не нравилась, – отвернулся от экрана капитан. – Население тут больно уж вспыльчивое и склонное к насилию. Как только все наши пассажиры окажутся на борту, взлетим. Долго еще?
– Несколько минут, сэр. Стюард доложил, что последние пассажиры уже проходят таможню.
– Отлично. Закрыть все люки, кроме пассажирского, и по моей команде начать стартовую процедуру.
– Разрешите покинуть мостик, сэр.
– Разрешаю.
Спустившись в осевом лифте до пассажирской палубы, Дейксем прошел к центральному шлюзу, где увидел пожилого стюарда и матроса.
– Порядок, Дейксем. – Стюард протянул список пассажиров. – Все, кроме одного, на борту, и в этом рейсе у нас только две пустые каюты. На одних напитках хорошо заработаем – тут собралась толпа алкашей.
– Давай проверим посадочные талоны. Капитан хочет взлететь пораньше.
С этой задачей справились быстро. Недоставало единственного талона – пассажир запаздывал.
– Ориго Лим, – вслух прочитал имя и фамилию в списке старпом.
– Я здесь, – глухо прозвучало за его спиной.
Эскалатор доставил в воздушный шлюз последнего пассажира.
– Приветствуем вас на борту «Венгадора», – заговорил, оборачиваясь, старпом. – Будьте любезны, предъявите посадочный талон, и матрос препроводит вас в вашу каюту…
Он замялся, взглянув на вновь прибывшего – массивного, солидного, неброско одетого, лысеющего спереди, очень коротко стриженного, не молодого и не старого, загорелого и веснушчатого, со свежей косой повязкой на голове.
– Господин Лим, прошу вас немного подождать. – Из голоса старпома мигом улетучилось радушие. Дейксем включил внутреннюю связь и доложил: – Капитан, последний пассажир на борту.
– Отлично. Задраить люки.
– Секундочку, сэр. Пассажир… тот самый человек, которого мы видели несколько минут назад. Это в него толпа швыряла камни.
Весьма не скоро капитан заговорил снова:
– У него гражданство этой планеты?
Дейксем глянул на посадочный талон, который все еще держал в руке:
– Да, сэр. Он коренной деламондиец.
– А у нас есть другие деламондийцы на борту?
Дейксем взглянул на стюарда, тот отрицательно покачал головой:
– Ни одного, сэр.
– Хорошо. Этот пассажир слышит меня?
– Слышит, сэр.
– Тогда вот что я скажу. Пассажир, меня совершенно не интересуют ваши дела. Вы легально приобрели билет, и, будь вы преступником, полиция не позволила бы вам улететь. Если бы на «Венгадоре» находились другие деламондийцы, я бы не пустил вас на борт, потому что мне в полете неприятности не нужны. Так что добро пожаловать. Но предупреждаю: вздумаете доставить нам хлопоты, запру в кабине до конца рейса. Проблемы этой планеты не станут проблемами моего корабля, вам ясно?
Пока капитан говорил, Дейксем следил за пассажиром, а рука, будто по собственной воле, ползла к пистолету на бедре. Ориго Лим не шевелился, губы были плотно сжаты, но глаза! Они сузились, пряча огонь ярости, – огонь, который угрожал объять этого человека целиком. Вот глаза закрылись совсем, а когда открылись, гнева в них уже не было. Лим чуть опустил плечи и заговорил бесстрастным голосом:
– Да, капитан, я все понимаю. Нельзя ли мне пройти в мою каюту?
Внутренняя связь умолкла, Дейксем коротко кивнул. Стюард еще раз проверил список пассажиров, а матрос наклонился за дешевым металлическим чемоданом – другого багажа у Лима не было.
– Прошу следовать за мной, – сказал матрос.
– Будут неприятности, – вздохнул стюард. – Я их всегда заранее чую. А от этого парня неприятностями просто разит.
– Не сходил бы ты с ума на старости лет, – буркнул Дейксем, у которого тоже возникло нехорошее предчувствие.
Хмыкнув, стюард повернулся запереть воздушный шлюз.

Первый инцидент не заставил себя ждать. Сразу после проскока в гиперпространство по традиции пассажиры собирались в кают-компании, пили за успешный полет и знакомились друг с другом. Во время взлета и подготовки к прыжку они лежали пристегнутые к койкам, под мягким наркозом, снижающим воздействие перегрузок и нулевой гравитации. Теперь же, приведя внутренности в порядок, они были не прочь расслабиться.
Стюард приготовил свой коронный пунш «Процион», безвредный коктейль из фруктовых соков со щедрой примесью этилового спирта, – это чтобы раскочегарить вечеринку. Как только предназначенный для отдыха отсек заполнился публикой, старик вынес чашу с напитком и запеченные в небольшой духовке канапе. Других членов экипажа в кают-компании не было – нижним чинам запрещалось якшаться с пассажирами, а офицеры познакомятся с ними за ужином.
Собралась довольно живописная толпа. Большинство щеголяли наимоднейшими бархатными нарядами с цветными прошвами; дерзкие дамы предпочитали прозрачные ткани и глубокие вырезы; многие носили панталоны катердаммских фасонов.
– Можно мне бренди со льдом, и побольше?
Стюард задвинул в духовку противень с замороженными канапе, закрыл крышку и обернулся с профессиональной улыбкой:
– Сэр, почему бы вам не попробовать пунш? Капитан угощает…
– Мне не хочется пунша. Я бы предпочел двойной бренди.
Лим говорил ровным тоном и сохранял бесстрастное выражение лица, стюард же прятал тревогу за дружелюбием. Он хотел возразить, но передумал.
– Да, сэр, конечно. На «Венгадоре» пассажир – король.
Стюард спохватился, что привычные слова звучат глупо, будучи адресованы столь необычному пассажиру, и, пряча смущение, повернулся к бутылке бренди.
Лим не успел донести напиток до рта, когда над ровным гулом праздной болтовни взвился истошный женский вопль. Выронив стакан, «проблемный» пассажир резко повернулся и замер в напряженной позе – он высматривал в толпе кричавшую. Ее повторный визг нарушил растерянную тишину: вот она, у сервировочного столика, в одной руке забытый столовый нож, а взор устремлен на другую, с пальцев которой стекает кровь. Должно быть, неудачно попыталась срезать корку с пережаренного мяса. Лим стремительно пересек кают-компанию и схватил женщину за запястье.
– Рана поверхностная, – заявил он, и кровотечение сразу прекратилось – палец безошибочно нашел и пережал артерию.
Слова Лима не возымели ни малейшего действия – женщина завизжала еще пуще. Тогда он свободной рукой дал ей звонкую пощечину, и крик моментально оборвался.
– Эй, вы, – Лим вырвал у пострадавшей нож и, как указку, наставил его на ближайшего мужчину, – принесите аптечку первой помощи.
– Не могу, – залепетал тот, – не знаю, где она…
– Не валяйте дурака! – рявкнул Лим. – Над каждой койкой висит схема корабля, аптечки на ней отмечены. Ближайшая вон там, в гальюне, рядом с умывальником. Кто-нибудь мне поможет усадить эту женщину в кресло?
Пострадавшая была бледна, лишь пламенел на щеке отпечаток ладони. Она послушно села. Толпа ожила, громче зазвучали голоса, две женщины поспешили на помощь, но Лим отогнал их взмахом руки:
– Прошу минуту подождать.
Прибежал с аптечкой джентльмен в пурпурном смокинге, Лим достал тюбик. Он сноровисто покрыл рану на всей ее протяженности антисептической мазью и сверху налепил лейкопластырь:
– Это на первое время, и советую поскорее навестить корабельного врача.
Лим вернулся в бар, отмахнувшись от человека в пурпурном, который пытался его поблагодарить. Женщины кольцом обступили пострадавшую, а та таращилась на пластырь – она все еще пребывала в шоке.
Тем временем стюард успел приготовить для Лима новую порцию бренди взамен оброненной.
– Хорошая работа, сэр, уж простите, что высказываю свое мнение. Позвольте от лица экипажа поблагодарить вас.
Без единого слова Ориго Лим осушил стакан, повернулся и вышел из кают-компании.
– Какие мы необщительные, – пробормотал разочарованный стюард.

За обедом случилось второе происшествие. Большинство пассажиров, а точнее двадцать три, устроили банкет в честь своей покровительницы и компаньонки, великой герцогини Марескулы с планеты Катердамм, где им и предстояло высадиться. Чтобы высокородным господам смогли составить общество офицеры экипажа, пришлось почти все столы выстроить буквой «П». Отдельно расположились молодожены, их свадебное путешествие началось с планеты Гроссолан, к которой и был приписан корабль, и они предпочитали подкрепляться в относительном уединении. У противоположной стены, тоже за отдельным столиком, сидел Ориго Лим. Шумная компания веселилась на всю катушку, но чья-нибудь голова нет-нет да и поворачивалась к нелюдимому пассажиру.
– Мы должны поблагодарить этого джентльмена за оказанную Клеле помощь, как вы считаете, капитан? Что, если предложим ему выпить с нами? – Великая герцогиня тоже смотрела на Лима и моргала близорукими глазами, что казались изюминками на круглом, словно каравай, лице.
В ответ капитан Кортар лишь невразумительно хмыкнул. Ему, конечно же, доложили о происшествии с госпожой Клелой, и он бы предпочел, чтобы герцогиня оставила свою затею. Но как этого добиться, не пускаясь в нежелательные объяснения?
– Ну конечно же, капитан, вы не будете против, ведь это просто долг вежливости. Дамин-Хест, – качнула она высоченной, как башня, седой с прозеленью прической в сторону сидевшего напротив худого мужчины в пурпурном смокинге.
Тот увлеченно беседовал с приятелем, но, услышав свое имя, мигом вскочил на ноги:
– Что угодно великой герцогине?
Выслушав распоряжение, он слегка поклонился и отошел. Ориго Лим заметил его приближение, но не оторвался от тарелки с супом.
– Прошу извинить меня за вмешательство. Я Дамин-Хест, шеф протокола у великой герцогини Марескулы Катердаммской. Это ее двоюродную сестру вы столь великодушно спасли сегодня. Великой герцогине угодно…
– Секундочку! – воздел Лим руку, заставляя придворного умолкнуть. – Прежде чем кого-то приглашать в столь блистательное общество, не будет ли благоразумным узнать его имя?
– О да, само собой. Я не хотел показаться невежливым…
– Меня зовут Ориго Лим.
Дамин-Хест раскрыл рот, но не произнес ни звука. У него глаза полезли на лоб, и он невольно отступил на шаг.
– Ну вот, я так и думал. – Впервые Лим улыбнулся, но это была холодная и совсем невеселая улыбка. – Я вас не задерживаю.
Шеф протокола с трудом оправился от потрясения и прежде, чем резко повернуться и направиться к пирующим, вынул из рукава платочек и вытер лицо. Выслушав его взволнованный шепот, великая герцогиня слегка пожала плечами и углубилась в беседу с капитаном Кортаром. Прочие участники банкета не заметили инцидента, и светская болтовня продолжалась как ни в чем не бывало. Лим же доедал суп в молчании, ни на кого не глядя, с мрачно-сосредоточенным выражением на лице.
Кортара все это сильно встревожило, и он не удивился, когда после банкета к нему приблизился шеф протокола:
– Не могли бы мы, капитан, поговорить об очень важном деле?
– Конечно. И что же это за дело?
– Не здесь, пожалуйста. Все должно остаться между нами. – Взгляд Дамин-Хеста метался по кают-компании угодившей в западню птахой. – Это займет лишь несколько минут.
Просьба не понравилась капитану, но отказать он не мог:
– Ладно, через час у меня. – Кортар повернулся к столу и взял стакан.
По истечении часа он извинился перед офицерами на мостике и удалился в свою каюту. Кортар сидел за столом, когда вошел Дамин-Хест.
– И что же вы хотите мне сказать? – на этот раз без малейшей светской любезности произнес капитан.
– Вам известно, кто этот человек? Я о том, который держится особняком.
– Само собой, ведь у меня список пассажиров. А почему вы спрашиваете?
– Ну конечно список пассажиров! Как же это я забыл про него… Капитан, а когда вы его вывесите? Правда, я сам не уверен, что это разумно… Во всяком случае, теперь…
– О черт! Сэр, с чего это вдруг вам вздумалось распоряжаться на моем корабле?
Капитан лишь изображал возмущение, а на самом деле ему было неловко – список надлежало вывесить гораздо раньше.
– Чем же вас обеспокоил этот джентльмен?
– Вам, наверное, неизвестна его история, ведь он может путешествовать под чужим именем. Его зовут Лим…
– Да знаю я! Ориго Лим.
– Мясник Лим! – Эти слова придворный разве что не прорычал.
– Извольте объяснить, что вы под этим подразумеваете.
Шеф протокола Дамин-Хест подобрался, напустил на себя надменный вид:
– Капитан, я не намерен обсуждать подробно биографию Ориго Лима, да и нет у меня полномочий для такой беседы. Я всего лишь прошу вас позаботиться о том, чтобы он не принимал пищу вместе с нами и не пользовался теми же помещениями, которые вынуждены посещать мы. Великая герцогиня не знает, что за человек летит с ней одним рейсом, и, надеюсь, не узнает. Но если выяснится, кто в кают-компании сидит за соседним столом… Вряд ли нужно объяснять вам, как ее недовольство может отразиться на коммерческих отношениях вашей планеты с Катердаммом. Я никоим образом не угрожаю, капитан, речь идет о самоочевидном факте. В случае чего плохо будет нам обоим. И очень плохо!
Кортар удержался от гневной отповеди. Этот болван – не причина проблемы, а лишь переговорное устройство. Да и угрозы его серьезны. Надо сейчас же разобраться во всем досконально.
– Прошу вас вернуться в кают-компанию; о принятых мерах я сообщу. «Венгадор» – респектабельный корабль, и беспорядки любого рода нам тут совершенно ни к чему.
– Спасибо, капитан. Буду ждать вестей.
За шефом протокола затворилась дверь, и Кортар со всей силы грохнул по столу кулаком.
Ответить на возникшие вопросы мог только один человек.
– Лим, – зло пробормотал Кортар и нажал кнопку коммуникатора. – Ориго Лим… Мясник Лим…
– Сэр?
– Дейксем, мне нужно побеседовать с пассажиром по фамилии Лим. Здесь, в моей каюте, сейчас же. Не вызывайте его, приведите лично. На мостике за вас остается Фоссейс.
– Слушаюсь, сэр.
К тому моменту, как раздался стук в дверь, капитан успел привести нервы в порядок. Он подождал, пока Дейксем не выйдет из каюты и не закроет за собой дверь, и лишь после этого заговорил.
– Вы кто? – спросил Кортар, услышав щелчок замка.
– Капитан, мы вроде уже это обсуждали. Меня зовут Ориго Лим.
– Да, вас так зовут. А теперь рассказывайте, почему в космопорту возник бунт и вас забросали камнями местные жители.
– Наверное, я им не понравился.
– Лим, давайте без этих игр!
Теперь стояли оба, перебрасывались через стол убийственными взглядами; в гневе эти двое были очень похожи.
– Я хочу знать, почему вас прозвали Мясником.
– Вижу, вы пообщались с тем пурпурным щеголем. Он напрашивается на неприятности.
– Да, мне про вас сказал Дамин-Хест, но неприятности не нужны ни ему, ни мне. Напротив, мы стараемся их избежать. И прежде чем принимать какие-либо решения, я должен узнать, почему вас так боятся остальные пассажиры.
Лим помолчал, с холодной улыбкой глядя на собеседника.
– Так что же вы натворили, а? Должно быть, имелись смягчающие обстоятельства, иначе бы вас казнили, а не посадили на мой борт. Если расскажете обо всем без утайки, я смогу принять логичное решение и успокоить этих перепуганных катердаммских глупцов.
Лим нащупал у себя за спиной стул и уселся. Сейчас он держался уже не так напряженно, словно дал некоему внутреннему стражу команду «вольно».
– Капитан, вы тоже присядьте. Если я доставил какие-то неудобства, прошу меня извинить. Я не сразу понял, что идет откровенный разговор, – для меня такое в диковинку. А история моя совсем простая.
– Выпьете со мной? – продемонстрировал капитан готовность к перемирию, достав из шкафчика бутылку бесцветной жидкости и стопки.
Первую каждый осушил одним глотком, а вторую пришедший в почти безмятежное состояние духа Лим поднял к свету:
– Этиловый спирт и дистиллированная вода. Со студенческой поры такого не пробовал.
– Космический напиток «Ракетное топливо». Откуда взялось название, я понятия не имею.
– В больницах он известен как бальзамирующая жидкость.
– Стало быть, вы врач?
– Доктор медицинских наук… но это в прошлом. – Мигом вернулась нервозность, сидящий Лим выпрямил спину. – Я не очень люблю эту историю, так что прошу простить за краткость изложения. Начну с того факта, что на Деламонде встречается редкое для освоенного космоса заболевание – бронхогенная карцинома. Это весьма и весьма неприятная форма рака легких. Кроме нее, там нет ничего интересного – не считать же таковым тяжелую металлургию и узколобое население с крайне тяжелым характером. Логично предположить, что причиной болезни являются изобилующие канцерогенами промышленные отходы. В этом направлении главным образом и шли научные исследования. На какие только ухищрения мы не пускались, чтобы добиться от металлургических магнатов установки фильтров на фабричные трубы и выделения жалких сумм для наших лабораторий!
Судьба сыграла со мной злую шутку. Я лечил обычного пациента от обычной аллергии и в какой-то момент заподозрил, что она служит связующим звеном между пыльцой одного местного растения и растущей заболеваемостью бронхогенной карциномой. Проведя необходимые эксперименты на лабораторных животных и получив убедительную статистику, я ее опубликовал, и научное сообщество приняло мои выводы с энтузиазмом. Металлургические магнаты, желая доказать свою непричастность, оказали мне самую широкую поддержку. Они нажали на нужные рычаги, и я получил возможность проверять свои версии на добровольцах в тюремной больнице. Все они были осужденными; им обещали помилование, если переживут мои эксперименты. Я надеялся, что научусь вызывать рак с помощью полученного мною экстракта пыльцы и на ранней стадии болезни справляться с ней хирургическим путем. Никто, кроме меня, не пытался лечить больных легочным раком, властей предержащих их судьба не интересовала.
Лим умолк. Он видел перед собой не капитана, а сцены из далекого прошлого, – сцены, которые невозможно забыть. Кортар наполнил стакан собеседника, тот благодарно кивнул и с удовольствием выпил.
– Вот, собственно, и весь рассказ, капитан. Осталась только концовка. Перед вами единственный человек, которому удалось сделать рак заразной болезнью. Ядовитый экстракт не просто оправдал, а превзошел мои ожидания. Пациент не только получал излечимую карциному особовирулентного типа, но и при кашле распространял раковые клетки по больнице и даже по всей тюрьме. Капитан, на моей совести двести три смерти, а это тяжелая ноша, и она беспокоит меня куда сильнее, чем тюремный срок, порка и даже всеобщая ненависть. Я и правда мясник, и то, что меня лишили врачебной лицензии, – единственный разумный поступок властей.
– Вас не могли привлечь к судебной ответственности.
– Но все же привлекли. Гибель заключенных никто не поставил бы мне в упрек, – наоборот, похвалили бы за экономию государственных средств, но среди жертв оказались начальник тюрьмы и семнадцать надзирателей.
– Политические назначенцы, я угадал?
– Капитан, вы и впрямь бывалый путешественник. Да, все они принадлежали к партии власти. Пресса вынесла мне приговор авансом – это был настоящий триумф желтой журналистики. В итоге вашего покорного слугу приговорили к пожизненному заключению с ежемесячной экзекуцией в виде десяти ударов плетью. Я не испытывал нужды в друзьях и деньгах; друзья помогли освободиться через семь лет, а деньги, потраченные без остатка, – добраться под защитой полиции до вашего корабля и улететь. Не самая приятная история, и мне жаль, капитан Кортар, что в нее оказались вовлечены вы.
– После всей этой истерии я ожидал услышать рассказ куда похуже. Налейте-ка себе, а я гляну, не завалялась ли парочка сигар в табачной шкатулке.
Взятую для поиска сигар паузу капитан потратил на раздумья о том, как быть дальше. Держать доктора взаперти, носить еду ему в каюту? Будь на месте Кортара кто-нибудь послабее духом, он бы дал себя убедить, что это и впрямь оптимальное решение проблемы. Лим просидел за решеткой семь лет, ежемесячно подвергаясь порке… Нет, «Венгадор» не станет для него новой тюрьмой.
– Надеюсь, вы мне поможете найти выход, – сказал он, когда сигары были раскурены. – Шеф протокола счел за благо не раскрывать вашу личность, но, чтобы гарантировать его молчание, вам надо держаться от катердаммцев подальше. Бедняга в ужасе от мысли, что его обожаемая герцогиня будет питаться в одной кают-компании с вами.
– Как насчет того, чтобы доставлять еду мне в каюту? Охотно предпочел бы такой вариант: толпа меня с некоторых пор нервирует.
– Это многое упростило бы, но мне не хочется держать вас взаперти. Проблема, собственно, заключается только в вашем посещении кают-компании в течение бортового дня.
– А здесь только одна кают-компания? Я и сам не испытываю ни малейшего желания общаться с этими господами.
– Еще есть офицерский салон. Туда добро пожаловать.
– Я не хочу мешать…
– Это никакая не помеха, а благополучное решение проблемы, чреватой для корабля большими неприятностями.
Вот так, без малейших затруднений, все и уладилось. Затем капитан Кортар, исходя из лучших побуждений, нарушил гозгийский кодекс чести и вывесил список пассажиров с ложным именем вместо Ориго Лима. Настоящий список был вложен в корабельный журнал, и капитан знал, что не будет спать спокойно, пока не уничтожит фальшивку. Затем он собрал тех членов экипажа, которые знали настоящее имя деламондийца, и объяснил, какие меры приняты в целях обеспечения безопасности полета; нарушение космической этики целиком ложится на совесть капитана. Поскольку все присутствующие были родом с Гозги, они не обсуждали решение начальства и не требовали объяснений. Лим, путешествующий под именем Элвис, получит радушный прием в офицерском салоне.

– Проходи и располагайся, – сказал ему младший из находившихся в салоне, второй помощник Фоссейс. – Возьми баночку пива. Мы тут варимся в собственном соку, нового собеседника заждались почти как пустыня дождя. Я Фоссейс. Вон того пузана с глупой рожей зовут Джэнти, он у нас бортмеханик, руки бы неумехе оторвать. Дылда с мрачной лошадиной физиономией – Дейксем, по должности он старший помощник, а по призванию горький пьяница. Эй, ты что задумал? Не смей!
Последнюю фразу Фоссейс прокричал, пытаясь уклониться, но Джэнти оказался ловчее. Он ткнул во второго помощника конденсатором с отходящими от клемм проводками. Тонкие оголенные концы пронзили брюки на ягодице, раздался треск, и Фоссейс взвыл от боли. Забыв о своей незавидной судьбе, Лим вместе с офицерами «Венгадора» хохотал до слез.
– Реветь как осел ты умеешь, но, спорим, дротики бросаешь куда хуже, – потирая зад и осуждающе глядя на Лима, проговорил Фоссейс.
В дартс Лим не играл никогда, но правила оказались до крайности просты, а искусная рука хирурга быстро научилась рассчитывать полет стрелки. После одного тренировочного раунда они открыли еще по банке. Джэнти уселся на диван и тут же подскочил чуть ли не до потолка, расплескав пиво по всему салону, – под обивкой прятался один из его самодельных шокеров.
А потом началась серьезнейшая игра под названием дартс. Пока другие бросали дротики, Лим кое-что понял насчет кодекса поведения гозгийских экипажей. На вахте эти люди холодны как зимний лед, деловиты и невосприимчивы к шуткам, из кожи вон вылезут, чтобы безупречно выполнить свою работу. А в свободное время они столь же самозабвенно расслабляются, забывают любые различия в чинах и изощряются друг перед другом в розыгрышах. Конденсаторов с проводами в салоне было много, и они без дела не простаивали.
Лим быстро набирал сноровку, но он, конечно, не удивился, когда по окончании партии у него оказался самый худший результат. Пока офицеры убирали дротики и доску, он поднес к губам последнюю банку – и тут словно раскаленный кинжал вонзился ему в спину. На рубашку выплеснулось пиво; он круто развернулся, вскинул руки, чтобы схватить, заломать нападавшего, выпучил глаза, оскалил зубы…
Перед ним с конденсатором в руке стоял молодой Фоссейс. С физиономии второго помощника медленно сходила озорная улыбка.
– Проигравший всегда получает… – пролепетал он и осекся – гримаса боли и гнева на лице Лима ошеломила его.
Конденсатор выпал из руки. Затем Фоссейс подтянулся – сейчас перед Лимом стоял сухой и холодный гозгийский служака. В салоне воцарилась мертвая тишина.
Все это Лим увидел и почувствовал – и моментально осознал, что здесь его приняли как равного, а значит, и розыгрышам он должен подвергаться наравне со всеми. Откуда этим парням знать, что с последней порки не прошло и трех дней, что у него не зажили раны?
Стоило огромного труда подавить гнев, и можно было лишь надеяться, что ответный смех Лима не звучит в чужих ушах так же глухо и искусственно, как в его собственных. Он протянул Фоссейсу правую руку:
– Я не знал, что проигравшего ждет удар током, но мне следовало это предвидеть. Без обид, ладно? Просто ты меня застиг врасплох. Давай пожмем друг другу руки и забудем об этом.
Его слова лишь наполовину успокоили Фоссейса. Второй помощник осторожно подал руку. Лим взял ее, энергично тряхнул; при этом его вторая кисть метнулась к локтю офицера. Пальцы мигом нашли и сдавили локтевой нерв там, где он проходит через мыщелок плечевой кости. Фоссейс с воплем отпрянул, его рука повисла плетью.
– Но я считаю своим долгом предупредить, – заявил Лим, которому на сей раз улыбка далась без натуги, – что после всякого удара током парализую ближайшую руку.
Над этим посмеялись все, даже массировавший предплечье Фоссейс. У Лима по спине катился пот. Как же ему не хватало общества вот таких людей! Семь лет жизни парией не прошли для него бесследно.

На следующий вечер Дейксем сообщил:
– У герцогини, похоже, несварение желудка. Ужинать она не пришла, а наш бездельник Бейлиф мечется с озабоченной физиономией. Наконец-то мне удалось поесть спокойно, без старушечьей трескотни над ухом.
– Чин имеет свои привилегии, дружище, – военной поговоркой ответил на это капитан, кладя два дротика подряд в центр мишени. – Когда сам будешь кораблем командовать, заставишь старпома есть с пассажирами.
– Верю, что такой день рано или поздно наступит. Если бы не эта светлая надежда, я бы давно списался и пошел свиней пасти на ферму к родителям Фоссейса.
Эта избитая шутка привычно вызвала хохот. Посмеялся и Лим, но в его мозгу уже звенел тревожный зуммер.
– Этот Бейлиф – медик? Судовой врач? – спросил он.
Капитан повернулся к Лиму; больше никто не заметил странной нотки. Возможно, потому, что никто другой и не знал подлинной истории пассажира.
– Да, он медик, но не член экипажа. В основном мы занимаемся грузоперевозками, в таких рейсах врач не нужен. А в этот раз узнали, что полетит компания катердаммцев к себе на родину, вот и наняли в порту подвернувшегося лекаря, их соотечественника.
– Доктор Бейлиф, – скривился Дейксем, – по-моему, на хорошего врача он совершенно не похож. Я бы ему свинью с фермы Фоссейса лечить не доверил.
– Вроде пассажиры им довольны, – возразил Кортар, – а значит, свое жалованье он оправдывает.
Разговор перешел в другое русло, и Лим постарался выбросить доктора Бейлифа из головы, искренне надеясь, что у великой герцогини Марескулы всего лишь легкое расстройство пищеварения.
Но и через трое суток она не вышла из каюты. Застав капитана одного в салоне, Лим обратился к нему с вопросом:
– Если с герцогиней ничего серьезного, почему она не показывается на люди?
– Не знаю. Доктор Бейлиф твердит, что мы имеем дело с пустяковой инфекцией и вскоре Марескула будет совершенно здорова, но, видно по всему, он здорово встревожен. Кажется, я должен разделить мнение своей команды: вместо врача нам достался идиот.
– Что за инфекция, он не сказал?
– Какая-то кожная, на руках. А теперь и на ногах появилась, судя по его жалобам.
Лим похолодел от страха, но не позволил этому чувству проявиться на лице и в голосе.
– Среди инфекционных кожных заболеваний встречаются очень разрушительные и заразные. Ради безопасности экипажа и пассажиров вы должны убедиться в том, что врач держит ситуацию под контролем. Я не удивлюсь, если мы имеем дело с… – Лим спохватился и умолк.
Капитан перестал улыбаться и пристально посмотрел ему в глаза:
– Если вы что-то конкретное подозреваете, доктор… – Последнее слово он выговорил особенно четко.
– Прошу меня извинить, капитан, но я уже давно не доктор. Меня лишили этого звания. Хотя, если вы сомневаетесь в компетентности доктора Бейлифа, я могу помочь советом-другим, на это моей квалификации хватит.
– О большем я и не прошу.
– Вот и славно. Попросите его измерить температуру тела великой герцогини в разных местах. Меня интересуют кисти, стопы, коленные и локтевые сгибы. Пусть не забудет и про августейший ректальный термометр, – надеюсь, в такой форме просьба не покажется ему слишком вульгарной.
– Он спросит, зачем это надо. Что я отвечу?
– Хороший врач сразу все поймет и вопросов задавать не станет. Если мы и впрямь имеем дело с шарлатаном, наплетите ему что-нибудь… Например, что медицина – ваше давнее хобби и вы мечтаете поменять опостылевший корабль на ветеринарную клинику.
Капитан встал, его лицо превратилось в холодную маску служебного долга.
– Вы подождете здесь до моего возвращения?
– Само собой.
В салон ввалилась толпа сменившихся с вахты офицеров, и Лима уговорили сразиться в дартс. Но ему было не до забав, и он отчаянно проигрывал. Наконец зазвонил телефон, кто-то взял трубку, бросил: «Лим, тебя капитан к себе в каюту зовет» – и вернулся к игре.
Кортар ждал, хмуро разглядывая полоску бумаги с показаниями термометров.
– Для меня это китайская грамота, – пожаловался он вошедшему Лиму. – Надеюсь, вы в этих закорючках и циферках разберетесь. А с Бейлифом все вышло по-вашему: когда я попросил измерить температуру, он побледнел и едва не брякнулся в обморок. Потом припустил со всех ног, не задав ни одного вопроса. Похоже, мы наняли последнего ни к чему. Вот доберусь до катердаммского агента, который нам подсунул этакое сокровище, шкуру с него заживо сниму и посолю тушку. Давайте объясняйте, с чем мы имеем дело. – Капитан протянул распечатку.
Пока Ориго Лим вчитывался в показания термометров, его лицо не выдавало никаких мыслей и чувств. Хотя он все понял с первого взгляда. Температура туловища – на три градуса выше нормы, температура локтевых и коленных сгибов – на два градуса ниже нормы. Кисти и стопы холоднее на двенадцать градусов…
– Ну и что же это? – резко спросил капитан.
Лим поднял голову:
– Пахиакрия Тофама.
– Никогда не слышал.
– Болезнь уничтожена практически повсеместно, но кое-где случаются рецидивы. Хотя она чрезвычайно заразна, справляться с нею несложно. Инкубационный период длится почти две недели, и введение вакцины эффективно на любой его стадии, вплоть до последнего дня. Я допускаю, что сейчас инфицировано не меньше половины людей на этом борту, и предлагаю немедленно вакцинировать всех до единого.
У капитана явно отлегло от сердца.
– Что ж, все не так страшно. Но почему скрытничает Бейлиф? Он хоть и болван, но точно понял, что я имел в виду.
– На то имеется серьезная причина, имя которой великая герцогиня Марескула. Видите ли, эта болезнь нехорошо отражается на фигуре. Доктор Бейлиф наверняка перепуган до смерти.
Снова вернулась нервозность, впрочем она никуда и не уходила.
– Если вызову сюда доктора Бейлифа, вы с ним поговорите… доктор Лим?
Лим ответил не сразу.
– Мне нельзя заниматься практической медициной. Если нарушу запрет, немедленно вступит в действие смертный приговор – на любой планете в этом секторе космоса я буду арестован и казнен. Но говорить на тему лечения можно. Если ко мне обратится врач, это будет просто беседой; я ведь потом смогу утверждать, что ничего конкретного ему не советовал. Что бы он ни сделал после разговора со мной, это целиком останется на его совести, и к ответственности меня не привлекут.
– Превосходно. Через минуту он будет здесь.
Доктор Бейлиф прямо-таки источал тревогу. Небольшого роста, он носил нафабренные усы, которые сейчас неуемно теребил пальцами. Усеянная пигментными пятнами кожа выделяла достаточно пота, чтобы он собирался в капли на подбородке. Когда судового врача и пассажира представили друг другу, Лим поразился, насколько вялая рука у судового врача, – пожатие почти не ощущалось. Он внимательно следил за реакцией Бейлифа, пока капитан вкратце объяснял, кто путешествует инкогнито на борту его корабля и по какой причине. При упоминании Ориго Лима врач не выказал удивления и беспокойства, – должно быть, о связанном с этим человеком происшествии он ничего не знал. Он даже откровенно обрадовался, услышав, что на корабле летит еще один медик.
– Да это же настоящая удача! – Бейлиф расплылся в улыбке и захлопал в ладоши. – Мы сейчас же проведем консультацию, доктор…
– Я не доктор! – хмуро перебил Лим. – И здесь должна быть полная ясность. Если власти узнают, что вы болтали со мной на медицинские темы, мне несдобровать. А если выяснится, что вы обратились ко мне за профессиональной консультацией, я получу смертный приговор. Вам это понятно?
– Разумеется, доктор… прошу прощения, сир Лим, я очень хорошо вас понял. – Пальцы снова затеребили ус. – Все, что будет сказано в этой каюте, останется между нами. Уверен, вы можете положиться на капитана: звездоплаватели родом с Гозги славятся своей порядочностью. Но давайте наконец перейдем к делу. Недуг великой герцогини становится серьезным…
– Он с самого начала был серьезным. Какой диагноз вы поставили?
– Гм… Видите ли, вначале у меня были некоторые сомнения, поскольку симптоматика довольно сложная… Как вам известно, на свете хватает схожих болезней. Вдобавок не хотелось бы паники…
– Пахиатрия Тофама?
У доктора Бейлифа разом отлила кровь от лица, – казалось, он вот-вот рухнет в обморок. Чтобы заговорить, ему пришлось облизать губы.
– Да, – пискнул он наконец.
– Вы уже прооперировали пациентку? – Голос Лима был напрочь лишен эмоций.
– Нет… Видите ли, я объяснил великой герцогине, что можно обойтись минимальным хирургическим вмешательством, но она запретила мне даже думать об этом. Потребовала дождаться прибытия на Катердамм и проконсультироваться с ее личным врачом. – Бейлиф смущенно замолк и опустил взгляд на колени, где нервно сплетались и расплетались его пальцы.
– Как далеко зашел некроз? – спокойно спросил Лим.
Капитан слушал и молчал. Из услышанного он понял только одно: пришла беда.
– Естественно, поражены кончики пальцев… То есть это было в самом начале, а теперь омертвели кисти рук. А температура стоп…
– Кретин! – воскликнул Лим, а Бейлиф густо покраснел и снова потупился. – И это называется квалифицированный врач!
– Сир Лим, как вы смеете! Попрошу оставить такой тон! У меня есть и диплом врача, и степень доктора медицинских наук, и до недавнего времени я председательствовал в Эпийской государственной медицинской ассоциации. В моей квалификации никто и никогда не сомневался.
– Карьерист от медицины, – фыркнул Лим, пряча презрение, и повернулся к капитану. – Все очень серьезно. Пахиакрия Тофама легко поддается диагностированию – температура в разных местах тела имеет характерные отклонения от нормы. В активной стадии болезнь сперва поражает конечности. Если началось омертвение пальцев, значит вакцинация опоздала, остается только хирургия. Под воздействием микроорганизмов клетки человеческого тела просто умирают, и через их оболочку инфекция перебирается в соседние клетки. В результате имеем опухание тканей, слабую боль, местами онемение. Очень обманчивая симптоматика. Единственное спасение – удалить некротическую ткань, а заодно и живую минимум на два дюйма. Это, конечно же, подразумевает ампутацию. На раннем этапе – только пальцев рук и ног. Я не осматривал пациентку, но, похоже, она уже лишилась кистей, а может, и стоп. – Он повернулся к вжавшемуся в кресло Бейлифу. – Доктор, когда вы собираетесь оперировать?
– Оперировать? Вы что, не поняли? Я не могу! Она запретила!
– Все очень просто: если не прооперировать герцогиню, она умрет. Предлагаю сейчас же начать подготовку к операции.
Ни на кого не глядя, доктор Бейлиф медленно встал и нетвердой поступью удалился из каюты.
– Круто вы с ним, – проговорил капитан, но в его голосе не было осуждения.
– А иначе его не пронять. Он заигрался в политику и забыл, что главный долг врача – забота о пациенте. Как только вспомнит об этом, так и придет в норму. Это несложная операция. Но все же советую приставить к нему офицера для моральной поддержки, и не только.
– Лучше старпома Дейксема никто с такой задачей не справится. – Капитан отдал по внутренней связи распоряжение и достал бутылку.
Они пропустили по стопочке, и Лим уже собрался уходить, когда вошел Дейксем и четко отдал честь по-гозгийски:
– С прискорбием вынужден доложить, что скончался доктор Бейлиф.

Дамин-Хест застал их втроем в каюте Бейлифа за осмотром трупа. Облаченный в безукоризненно чистую ночную рубашку из синтетического шелка, доктор лежал на койке в безмятежной позе.
– Что случилось? – спросил шеф протокола. – Почему меня вызвали?
Увидев наконец покойника, он ахнул.
– Доктор Бейлиф совершил самоубийство. – С пола Ориго Лим поднял пустой шприц, а из безжизненных пальцев врача вынул пузырек с остатками прозрачной жидкости. – Мартитрон, сильнейший транквилизатор. Двух капель достаточно, чтобы успокоиться на весь день, а если ввести пять кубиков, сердце перестанет питать мозг кислородом. Очень легкая смерть. Доктор Бейлиф счел задачу непосильной и оставил ее мне в наследство.
– Вам?
– А кому же еще? Надо немедленно прооперировать великую герцогиню, и так уже потеряно слишком много времени. Кроме меня, здесь никто с этим не справится. Но вместо награды меня ждет эшафот.
– Разве нельзя обойтись без операции? – спросил шеф протокола.
– Исключено. Увы, у меня нет выбора. Впрочем, это не совсем так: можно отойти в сторону и позволить герцогине умереть, как, между прочим, и предписывает мне закон.
– Вы обязаны ей помочь! Вы давали врачебную клятву!
– Эта клятва теперь пустой звук. Суд категорически запретил мне лечить.
– Капитан, – обратился к Кортару возмущенный придворный, – прикажите этому человеку оперировать! Как командир корабля, вы просто обязаны так поступить!
– Ничего не могу поделать. Это не в моей юрисдикции.
– Да неужели? – Дамин-Хест аж побледнел от гнева. – А кто нанял некомпетентного врача, болвана, который пропустил сроки важнейшей операции, а потом наложил на себя руки? Вы ответите за…
– Довольно! – приказал Лим шефу протокола. – Я сделаю то, что должно быть сделано. У меня и правда нет выбора. Пожилая женщина не виновата в том, что ей достался негодный врач.
Дамин-Хест тотчас повеселел:
– Доктор Лим, вы смелый человек. Поверьте, с моей стороны не следует ждать никаких неприятностей. Спутники великой герцогини тоже войдут в ваше положение и согласятся хранить тайну. По прибытии я скажу, что операцию провел доктор Бейлиф, а потом умер. Ваше имя упомянуто не будет.
Он вышел, и Лим только сейчас заметил, что старший помощник Дейксем все это время стоял молча и напряженно слушал.
– Ну что ж, – вздохнул пассажир, – вижу, надо рассказать тебе все до конца. Это сделает капитан, а ты, пожалуйста, в свою очередь объясни команде, кто я и что совершил. Меня здесь хорошо приняли, не зная моего настоящего имени, но с анонимностью пора кончать. Мне будет легче, если все узнают, с кем летят на одном корабле.
Он вышел и направился прямиком в каюту великой герцогини. В коридоре дожидался шеф протокола.
– Она спит, – сказал придворный. – Что ей передать?
– Ничего. Только подтвердите, что я говорю правду. Я врач, а она моя пациентка. – Еще не договорив эти слова до конца, он ощутил, как расправились плечи, распрямилась спина.
К нему вернулась гордость. Он снова врач! Он снова лечит! Пусть и последний раз в жизни…
Наверное, можно было бы покончить с собой как-нибудь попроще.

Великая герцогиня проснулась, когда Лим замерял температуру ее кисти. Женщина рывком высвободила гангренозную конечность, и та тяжело плюхнулась на одеяло.
– Вы кто? – слабым голосом спросила больная. – И что тут делаете?
– Я врач. – Лим вдавил палец в серую кожу предплечья – осталась глубокая вмятина. – На борту произошел несчастный случай, доктор Бейлиф не сможет более ухаживать за вами. Меня попросили помочь. – Он повернулся к лежащему на столе ящику с медикаментами и инструментами.
– От Бейлифа нельзя было ждать ничего хорошего. Вот же дурень… Надеюсь, вы не такой невежда. Представляете, он собирался меня оперировать! Хорошо, что я вовремя запретила. Это просто кровообращение шалит, со мной и раньше так бывало…
– Великая герцогиня, надо было сразу соглашаться на операцию, тогда бы вы отделались сравнительно легко. А сейчас все гораздо серьезней…
– Нет! – истерично каркнула женщина. У нее от ужаса округлились глаза, затряслись нижняя губа и складки на шее. – Не смейте ко мне прикасаться! Я запрещаю! Категорически запрещаю!
Быстрым и точным движением Лим воткнул иглу ей в плечо, и по вене побежала струйка снотворного. Герцогиня моментально затихла.
– Что вы собираетесь делать? – спросил взволнованный шеф протокола. – Какая требуется операция? Бейлиф говорил насчет пальцев на руках и ногах…
Лим сбросил одеяло с бесчувственного тела:
– Мне придется ампутировать ноги ниже колена и руки до середины плеча.

Доктору Ориго Лиму не требовалось помощи сверх той, что могли предложить чудодейственные машины в корабельном лазарете. Едва великая герцогиня Марескула очутилась на операционном столе, он заперся и отключил телефон. С этой минуты Лим пребывал в родной стихии, и лучшими ассистентами для него были накопленные теоретические знания и практический опыт.
Он тщательно вымыл руки и вытянул их в стороны, чтобы робот надел на него цельнокроеный хирургический комбинезон. Прозрачный, микробостойкий, тот облегал, как вторая кожа; дышать приходилось через респиратор. Диафрагменный фильтр и говорить позволял – вся аппаратура в лазарете управлялась голосом. Когда с процедурой одевания было покончено, Лим посмотрел на дисплеи приборов: анестезия глубокая, кровяное давление на ожидаемом уровне, потребление кислорода, температура, электроэнцефалограмма – все в норме. Подчиняясь тихому приказу, робот положил на протянутую ладонь хирурга ультразвуковой скальпель. Лим наклонился и сделал первый разрез.

– Вы будете держать ее в бесчувственном состоянии? Под анестезией? – спросил Дамин-Хест, стоя рядом с врачом и глядя на герцогиню.
Вся перебинтованная, она походила на мумию. Наступила тишина, слышалось только медленное, тяжелое дыхание женщины.
– Нет, – ответил Лим. – Осложнений не предвидится, и пациентке лучше находиться в сознании. Ей ведь нужно есть и пить.
– А вот для доктора было бы лучше, если бы она полежала в отключке до прибытия. Великая герцогиня – женщина очень влиятельная, и результат вашего лечения ей очень не понравится.
Забота придворного настолько развеселила Ориго Лима, что он не удержался от улыбки:
– Уважаемый шеф протокола, вы же не пойдете против интересов своего начальства.
– Не пойду. Хотя… то, на что я намекаю, может и для меня представлять интерес. Допустим, нам обоим выгодно, чтобы великая герцогиня очнулась уже в больнице на Катердамме, где толпа высокооплачиваемых специалистов убедит ее в том, что она своевременно получила надлежащую медицинскую помощь, а причиненный ее организму ущерб легкоустраним. Ведь такое возможно?
– Через полгода можно будет трансплантировать конечности, раньше не стоит во избежание осложнений. И вы, пожалуй, правы, было бы выгодней с политической точки зрения подержать ее под наркозом. Но с медицинской – это не оправдано.
Дамин-Хест уступчиво махнул длиннопалой кистью:
– Вы доктор, вам виднее.

Великая герцогиня Марескула пребывала в исступлении, даже искорки безумия тлели в ее глазах. Она не пыталась сбросить одеяло, поскольку не желала видеть, что сделали с ее телом.
– Погибла моя красота! – верещала старуха, до сих пор мнящая себя юной дивой, что некогда блистала при дворе. – Кто сотворил это зло, назовите мне имя негодяя!
Лим, не обратив внимания на предостерегающий жест Дамин-Хеста, назвал свое настоящее имя.
– Мясник Лим! Мясник Лим! Я читала про тебя в газете на Деламонде! Я знаю о твоем преступлении! Прочь! Не прикасайся! Не подпускайте ко мне Мясника Лима! – И она, рыдая, откинулась на подушку.

Лим оставил придворным дамам подробнейшие инструкции относительно ухода за больной, и они дали слово делать все необходимое. С помощью небольшого прибора он будет на расстоянии контролировать температуру, кровяное давление и другие жизненные функции – приемное устройство помещается в карман. С простыми задачами справятся женщины, а если понадобится помощь врача, Лим явится на зов.
В коридоре он остановился проверить, хорошо ли работает техника, и направился в офицерский салон. Чуть помедлил у двери, затем решительно распахнул ее; его лицо абсолютно ничего не выражало – носить эту маску равнодушия он научился в тюрьме.
Его сразу заметил второй помощник Фоссейс и поспешил навстречу. Круглое лицо юноши выражало тревогу.
– Почему сразу не сказал, что ты лекарь? Тут каждому нужна бесплатная консультация, а от доктора Бейлифа не было никакого толку. А ну-ка, загляни мне в рот, это не абсцесс ли в крайнем коренном?
Он разинул рот прямо перед носом у Лима, и пассажир машинально заглянул. А Фоссейс ухватился за резцы и выдернул обе челюсти – они были целиком искусственные.
– Держите, доктор Лим, вблизи их рассматривать сподручнее.
Игроки в дартс дружно захохотали – они любой розыгрыш встречали смехом – и вернулись к своим дротикам. Фоссейс вразвалочку отошел, торжествующе хихикая и пугая клацаньем челюстей каждого встречного. А Ориго Лим, открывая пиво, почувствовал, что у него расслабляются почти до судорог напряженные мышцы, а потом накатила волна блаженства – как же давно такое было с ним в последний раз! Эти люди знают, кто он и что натворил, и тем не менее обращаются с ним по-человечески. Будто и не было этих семи лет…
Но тут он вспомнил о своих проблемах, и пиво встало колом в горле. Он не найдет дружелюбия на Катердамме. Ни малейшего.

Зазвав Лима к себе в каюту, капитан Кортар без свидетелей показал ему два листа бумаги.
«Для доктора будет лучше, если вы не сообщите об операции»,  – прочитал пассажир на первом. А на втором увидел загадочные группы символов, по пять в каждой.
– И что это значит? – спросил он, переводя взгляд с одного листа на другой.
– Вы о шифровке? Не знаю, но догадываюсь. Плохо дело. Должно быть, великая герцогиня посоветовалась со своими людьми и придумала, как вам насолить. Эту бумажку вручили нашему радисту с наказом отправить текст на Катердамм, как только мы выйдем из гиперпространства. А вот эта записка наверняка от Дамин-Хеста. Я не знаю его почерка, но кто еще мог такое написать.
– Он обещал, что для меня все обойдется благополучно, и пытается сдержать слово. Как вы поступите с шифровкой?
– Положу под сукно. До проскока осталось меньше двенадцати часов, а у нас главный передатчик неисправен… В общем, радиограмма отправлена не будет.
– Счастливая случайность?
– Не совсем случайность. Генераторная лампа вместе с двумя запасными заперта в моем сейфе, а вместо нее я поставил ту, что сгорела в прошлом рейсе. Так что теперь никакого обмана – у нас действительно неисправен главный передатчик.
– Счастливой посадки, – с улыбкой пожелал Лим, хотя на самом деле оптимизма не испытывал.
Ему нечего опасаться, пока корабль не приземлится на Катердамме, но что будет потом?

Через час после перехода из гиперпространства на орбиту Катердамма во всех отсеках «Венгадора» завыла тревожная сирена. Решив, что он может понадобиться, Лим проследовал за офицерами на мостик. Там взад-вперед расхаживал пунцовый от злости капитан Кортар и комкал лист бумаги.
– Прочтите! – Он сунул бумажку Лиму.
Тот разгладил лист и прочел короткое сообщение. У него заиграли желваки.
«Арестуйте мясника лима посадке венгадора криминальную операцию великая герцогиня марескула». 
– В рубку вошли двое подручных герцогини и скрутили радиста, – пояснил капитан. – Они включили аварийный передатчик. Это сообщение передавалось не меньше двадцати минут, прежде чем мы спохватились. У рации короткий радиус действия, но тут везде понатыканы мощные ретрансляторы. Я сожалею, Лим.
– Капитан, это не ваша вина, да и не ваша ответственность. – На лицо Лима вернулась тюремная бесстрастность. – Вы мне помогли, но с этой минуты я сам о себе забочусь.
Оба повернулись к вошедшему офицеру – Дейксем потирал ссадины на костяшках пальцев:
– Сэр, мы нашли эту парочку, напавшую на радиста, и заперли на гауптвахте.
– Они сопротивлялись?
– Пустяки, капитан. Я бы предпочел, чтобы они сопротивлялись всерьез. – Старпом хотел что-то сказать Лиму, но не успел.
Тот уже покидал мостик. В дверях ему встретился шеф протокола.
– Доктор Лим, – обратился Дамин-Хест, – а я вас ищу, хочу извиниться за случившееся. Я пытался их остановить…
– Да чтоб вам провалиться в преисподнюю! – вспылил Ориго Лим. – Вместе с вашими благими намерениями.

В оставшиеся до посадки часы «Венгадор» безмолвствовал, как корабль-призрак. Экипаж нес вахту, тихо выполняя рутинную работу, а пассажиры сидели по каютам. Лишь из каюты великой герцогини разносился торжествующий хохот – не смеялся один Дамин-Хест, он сидел в сторонке и мрачно накачивался спиртным.
Если и заметил капитан, что катердаммский крейсер снизился параллельным курсом и сел одновременно с «Венгадором», то ничем этого не выдал. Едва умолкли двигатели корабля, к нему подкатил полугусеничный бронетранспортер и высадил взвод солдат у хвостовых опор. На планете стояла ночь, поэтому с бронетранспортера осветили прожектором открывшийся пассажирский люк. Сопровождаемый солдатом офицер взбежал по трапу, оба держали оружие на изготовку.
– Капитан Кортар? – Вошедший в шлюз катердаммец отдал честь.
Узнав генеральский мундир, капитан козырнул в ответ.
– Как хорошо, что вы пришли, генерал. Я должен передать вам двух арестованных – они, разумеется, в наручниках. Напали на офицера космической службы во время рейса, а это серьезное преступление…
– Да о чем вы говорите! – Генерал нервно хлопнул по штанине щегольским стеком. – Я прибыл за Мясником Лимом. Где он?
– На борту есть пассажир по имени Ориго Лим, но он, насколько мне известно, не совершил ничего противозаконного.
– Что? Вы меня за дурака принимаете? С вашего борта поступил сигнал о вопиющем…
Его прервал вой сирен космодрома, подхваченный микрофонами «Венгадора», и по железобетонной равнине зашарили мощные лучи.
Кто-то воскликнул: «Смотрите!» Со своей высокой точки обзора все увидели бегущего по полю в свете прожекторов человека. Вот он приблизился к проволочной ограде, вот кругом замелькали вспышки – солдаты открыли огонь. Человек пошатнулся и обронил свою ношу, но в следующий миг еще быстрее припустил к забору, перелез через него и скрылся во мраке.
На мостике пронзительно зазвонил телефон.
– Капитан, – доложила трубка, – подвергся нападению второй помощник Фоссейс, он лежит без сознания возле кормового инспекционного люка. А люк открыт!

Мало-помалу генерал составил картину побега. Фоссейс, с кровавой повязкой на голове, обессиленно полулежал в кресле и не понимал, что с ним произошло. Его ударили сзади. Зато двум арестантам, которых выпустили из примыкающей к двигательному отсеку гауптвахты, было что рассказать. Они видели, как с металлическим чемоданом в руке мимо их камеры проходил Ориго Лим. Поскольку кормовой инспекционный люк располагался у хвостовых опор и на небольшой высоте от земли, напрашивался вывод, что именно этим путем преступник улизнул с корабля. Затем солдаты доставили найденный на летном поле предмет – тот самый чемодан доктора Ориго Лима с его личными вещами.
– Мой офицер подвергся нападению и чуть не погиб, – едва сдерживая ярость, проговорил капитан Кортар. – Генерал, я хочу, чтобы вы поймали мерзавца. Все члены моего экипажа, способные опознать этого Лима, временно поступают в ваше распоряжение, они помогут в розыске. Надеюсь, вы сообщите мне, как только злодей окажется в ваших руках.
– Само собой, капитан. – Генерал отдал честь и ушел организовывать охоту на человека.

Она, к счастью, не удалась. Катердамм-Сити – город старый и обширный, это сущий лабиринт из узких улиц и ветхих домов; беглецу есть где спрятаться. Спустя четверо суток капитан неохотно отозвал своих людей и велел готовиться к отправлению. Пассажиры высажены, груз выгружен – нет никаких оснований задерживаться на планете.
Как только «Венгадор» очутился в космосе и прекратил радиообмен с Катердаммом, кто-то прыснул, а секунду спустя смеялись все, растирая по щекам слезы радости, которую прятали все эти дни. Для гозгийца нет ничего приятнее остроумного розыгрыша. Даже старший помощник Дейксем гомерически хохотал, лишь разок взвыв от боли, когда доктор Лим бинтовал ему обожженную руку.
– А они все ищут! – задыхаясь, проговорил он. – Ворошат каждое крысиное гнездо в своих трущобах! – Старпом захохотал еще пуще и даже закашлялся.
Лим улыбался. Шутка ему понравилась, но такого буйного восторга не вызвала.
– Наконец-то у меня появилась возможность сказать спасибо…
– Да не благодари ты меня, – прохрипел Дейксем и высосал остававшееся в банке пиво. – За такой спектакль я бы и вовсе руку дал отстрелить! Хотя снайперы из этих катердаммских рекрутов никудышные. Я все ждал, когда же они пристреляются, чтобы был предлог бросить твой багаж. Только одному случайно повезло.
– Ты подвергался опасности…
– Чепуха! Надо было лишь добежать до забора, а там ищи-свищи меня. Я перевязал руку, вышел из-за угла и присоединился к нашим ребятам – запоздавший офицер с корабля догнал охотников. Вояки сосчитали нас после возвращения, но никто не догадался сосчитать при выходе.
Должно быть, это показалось Дейксему самым смешным приключением во Вселенной – он снова зашелся хохотом.
Лим еще раз попытался выразить признательность людям, которые спасли ему жизнь, и подошел к капитану.
– Слышать ничего не желаю! – Кортар с силой вложил ему в руку банку пива. – На моем корабле бесчинствуют придворные мерзавцы, нападают на радиста, противозаконно используют аварийную рацию, подстраивают арест моего друга по ложному обвинению. Что еще нам оставалось делать? Впрочем, была и другая причина.
– И что же это за причина?
– Возможность задешево нанять отличного врача. Парень с такой криминальной репутацией согласится на любое жалованье.
– Но ведь вам в обычных рейсах не нужен судовой врач. А еще вы забыли, что у меня нет лицензии.
– С этой минуты судовой врач у нас есть. Я не хочу, чтобы однажды меня подвел под монастырь кретин вроде Бейлифа. Что до лицензии, то Гозгийское медицинское общество выдаст ее тебе в два счета, когда узнает про твои приключения и особенно про розыгрыш. Все можно уладить, как видишь.
– Да, – сказал доктор Ориго Лим, обводя взглядом своих товарищей по космической службе. – Уладить можно все.

Пришельцы, дары приносящие

Шедший всю ночь напролет дождь отдраил воздух до идеальной чистоты, и теперь серая глыбища Гибралтарской скалы в обрамлении невероятной синевы средиземноморского неба просто резала глаз живописца. Таких цветов невозможно добиться, смешивая краски на палитре, а для столь четкой прорисовки деталей надо родиться гением. Я, увы, не гений: пытался-пытался, а потом в бешенстве растоптал свои снасти и вышвырнул за борт. Пусть все остается как есть: скала, легко узнаваемая по цветным открыткам и рекламным буклетам туристических фирм, и я, стоящий на ржавой палубе «Марии Беллы».
Возвращаясь на родину, я предавался унынию, и это, пожалуй, мягко сказано. Лето кончилось, Европа равнодушно сказала мне «прощай»; если кто и провожал меня в путь-дорогу, так это местные торгаши на весельных лодках с грудами плюгавых ковриков и сияющей медной утвари.
А по другую сторону пролива лежала Африка. Я видел лишь зеленые холмы в романтической дымке и знал, что к этому манящему берегу пристегнут огромный континент с миазмами джунглей, с палящим солнцем пустынь, с экзотикой городов, со слонами, каннибалами, гологрудыми бабами и со всем прочим, что мигом приходит нашему брату на ум при слове «Африка».
Пришлось и Африке сделать ручкой, даже не повидав ее.
Меня зовут Энди Дэвис. Я бывший студент, бывший художник. Бывший экспатриант. Я возвращаюсь в империю его величества истеблишмента и окажусь в его жадных и цепких щупальцах, едва ступлю на родную твердь. Армия, работа, ответственность, жена, дети… Все эти «прелести» воображение рисовало мне с поразительной четкостью, и они складывались в отнюдь не радостную перспективу.
Какое-то время я слушал «бум-бум-бум» раздолбанного движка; наконец и само суденышко показалось из-за носа «Марии Беллы» и направилось к спущенному трапу. Футов двадцати в длину, оно имело посредине квадратную надстройку; торчавшая оттуда труба плевалась черным дизельным чадом на каждый «бум». На палубе толпились оборванцы, перекрикивались на двух языках, бестолково бросали швартовочные концы. Но вот наконец им удалось причалить свою лохань, и под новые вопли они потащили вверх по трапу допотопные тяжелые чемоданы.
Новый пассажир? Я заинтересовался и подошел поближе. Пока что моим единственным попутчиком был старенький священник-француз с красными глазами и дергающейся, как у китайского болванчика, головой. На беду, он не знал ни одного английского слова, а обмен улыбками и бонжурами едва ли заменит увлекательную дорожную беседу. Худо-бедно по-английски изъяснялся капитан Себастьяно, но он в самом начале пути нарвался на мой отпор: хоть я и активный мужчина, но вовсе не в том смысле, в каком этот эпитет используется применительно к подобным субъектам. С тех пор ласковым взглядом он жаловал только юного буфетчика, а на меня смотрел волком.
В общем, еще один пассажир на этом судне вовсе не был бы лишним. Очень уж не хотелось в долгом плавании через Атлантику разговаривать с собой или считать ржавые заклепки.
Так и есть, прибыл новый пассажир. Но легче мне от этого не стало. Женщина. Арабка, судя по черным туфлям, черным перчаткам, черной вуали и многим ярдам черного шелка, обмотанного вокруг нее. Она, наверное, говорит только по-арабски, ну, от силы еще по-французски. И ей может быть сто лет в обед. Повезло мне в этом плавании с компанией, ничего не скажешь.
Мимо меня пронесли ее чемоданы, а сама она взошла по ступенькам трапа, тщательно глядя под ноги. Я пожалел, что взял в дорогу мало чтива.
Но когда незнакомка поравнялась со мной, она подняла голову, и я заглянул в огромнейшие, темнейшие, прекраснейшие глаза – да я просто утонул в их глубинах, как говорят поэты. Лишь на миг передо мной мелькнули эти длинные ресницы, эти крутые дуги бровей, эта нежная кожа – и исчезли. С отвисшей челюстью я стоял и провожал пассажирку взглядом. И по ее походке я понял: она молода. Молода и прекрасна.
Бам-м-м!
Я прошел к себе в каюту, заперся, достал из багажа бутылку граппы, со столика взял стакан для воды, налил до середины и хлопнул единым духом. И содрогнулся. Ну и шарахнуло же меня! А ведь я парень не сказать что слишком чувствительный. Но было именно так: бам-м-м! Как обухом по затылку. Как в песне про любовь с первого взгляда. Впрочем, это не любовь – ну ее к черту, романтическую чепуху. Это старая добрая похоть. Может, если я увижу эту особу без вуалей и шелков, она мне тут же и разонравится. Но сейчас я во власти тайны – нет соблазна сильнее того, что создается воображением. И мое воображение разбушевалось не на шутку.
Я улегся на койку, позволил снопу солнечных лучей ласкать меня теплом и, посасывая граппу, предался сладостным фантазиям. Десять дней плавания, я и она, и больше никого и ничего.
За этим наиприятнейшем занятием я задремал, но воображение не унялось и во сне, впрочем хуже мне от этого не стало. Дела мои шли в гору… пока меня не разбудил резкий звон.
Я сел на койке. Оказывается, со столика упал стакан и разбился вдребезги. «Мария Белла» тяжело переваливалась с боку на бок; в этом плавании еще не было столь сильной качки.
Выйдя на палубу, я увидел холодные зеленые валы – это они, набегая, раскачивали судно. Пока я спал, мы вышли в Атлантику. За кормой не видать берега, только белый шлейф взбитой винтами пены. Вот особенно большая волна вознесла «Марию Беллу», я заметил грязное продолговатое пятно на горизонте, однако оно тотчас скрылось.
Последний взгляд на Европу.
Раздался топот, и с переходного мостика свесилась голова буфетчика.
– La cena, signore. – Для пущей доходчивости он поднял гонг и стукнул по нему.
– Si, pronto.
И мое слово не разошлось с делом. На этом ржавом корыте кормили на удивление прилично, но кок не выносил опозданий, и не вовремя явившемуся в кают-компанию пассажиру доставались переваренные спагетти или сожженное мясо. Я торопливо умылся, а затем, вспомнив о новой попутчице, надел последнюю чистую рубашку и даже галстук.
Капитана в кают-компании я, по обыкновению, не застал – после нашего филологического диспута он ел у себя в каюте. Улыбнувшись мне и кивнув, святой отец снова принялся хлебать суп, а второй помощник Аллессандро уставился на меня и пробормотал что-то невеселое. Да и с чего бы ему веселиться, если шкипер явно вознамерился не ударить за все плавание пальцем о палец, и в море двое его помощников вынуждены сменять друг дружку через двенадцать часов без выходных – других-то начальников на «Марии Белле» нет. Оба едва не валятся с ног от усталости, зато неизвестный владелец судна неплохо сэкономил на заработной плате.
Мне под нос сунули тарелку супа. Опять минестроне – ну да я не в претензии. Я еще сверху навалил гору тертого сыра и плеснул дешевого красного вина из стоявшего на столе карафе, а заодно и стакан наполнил.
Когда я подчищал тарелку ломтиком хлеба, в кают-компанию вошла она.
Вошла совершенно беззвучно и заняла свободное место у длинного стола, и я даже не сразу понял, что случилось. А когда понял, сдернул салфетку с шеи – чистоту единственного галстука приходилось беречь как зеницу ока – и привстал на секунду. Она спокойно сидела и молчала, а эти глаза над вуалью, что покорили меня тогда на палубе, были все так же красивы – даже, пожалуй, еще красивее.
– Buona sera, – пробормотал Аллессандро.
– Buona sera.
Не голос, а пение арфы. У арабских женщин голоса обычно грубые.
– Buona sera, – поздоровался и я – не упускать же такую возможность. – Э… signora, signorina… Аллессандро, выручай: как будет по-вашему «Добро пожаловать на борт»?
– Если вы желать, я могу говорить английский.
– Класс! Я тоже могу. – Ах, до чего же я сегодня остроумный! – Так что добро пожаловать на борт.
На это она лишь кивнула, а потом обратилась в статую. У меня заклинило мозги, они не могли родить ни слова – а ведь еще совсем недавно, в своих эротических грезах, я был таким сладкоголосым соблазнителем! Я глотнул вина и краешком глаза увидел, что перед незнакомкой поставили еду. Интересно, как она управится с супом, не имея соломинки для коктейля? От волнения даже в животе заныло, и я выпил еще.
Все оказалось просто: она сняла вуаль и отложила в сторону.
Мои эротические фантазии оказались бледной тенью увиденного. Такие красавицы встречаются одна на тысячу, их разыскивают по всему свету, снимают на кинопробах и печатают на обложках журналов. У незнакомки было лицо в форме сердечка, с кожей абсолютно гладкой, без малейшего изъяна. Полные, красные, влажные губы, изящный изгиб носа, правильная форма скул. Не будь я таким аховым художником, написал бы ее портрет. Будучи не самым аховым любовником, я захотел поцеловать эти губы. Да я не отказался бы стать даже макарониной в ее минестроне! Ну же, герой-любовник, не молчи, раскидывай цепкие сети соблазна!
– Меня зовут Энди Дэвис. – Гениально, она сейчас же бросится на шею! Впрочем, ко мне вернулся дар речи, а это плюс. – Я ваш случайный попутчик.
Не донеся до рта ложку, она посмотрела на меня и чуть наморщила лоб. Трудности перевода? Мне повторить по слогам? Я так ничего и не придумал, прежде чем она сказала:
– Я тоже есть ваш случайный попутчик. Мой имя есть Таму Савафи.
– Очень красивое имя.
– Его мне дать мой отец.
– Вот здорово! Мне имя тоже папаша подобрал.
Мой папаша этого не делал. Если на то пошло, он даже не звал меня по имени, которое я получил в честь дяди по материнской линии. Отец ненавидел дядю, а когда надо было позвать меня, говорил «парень».
– Энди я в память об Эндрю Джексоне. Старина Каменная Стена нам родней приходится.
– Вы есть родственник старая каменная стена?
Аллессандро громко фыркнул и поспешил набить рот оливками. Я и бровью не повел. Сейчас только одно важно: мы с красоткой зацепились языками. А уж времени, чтобы улучшить качество общения, впереди предостаточно.
На мое счастье, ей тоже хотелось поболтать; я это сразу почувствовал. И акцент у нее был не такой уж и сильный. За разговором прошел обед, – сказать по правде, я и не заметил, чем еще нас кормили. Девушка мне рассказала про свой город (название тотчас вылетело у меня из головы), и про отца-бизнесмена (родитель оплачивает все ее нужды), и про американских родственников, к которым она едет погостить. Я не остался в долгу и поведал, как учился в колледже, как отчислился и пошел работать, как накопил деньжат на поездку в Европу. Папаша у меня вице-президент крупной корпорации, ты наверняка о ней слышала… Она не слышала. Почти все было правдой, я лишь умолчал о том, что из колледжа меня вышвырнули, а теперь прожорливая армия ждет не дождется моего возвращения. Еще я скрыл, что не хочу ни служить, ни жениться, ни обзаводиться домом в пригороде, ни ежедневно в восемь ноль семь садиться на электричку, а вот что мне по нраву, так это кирнуть и пыхнуть; порой из-за пагубной страстишки никак не вспомню, где я был минувшей ночью и что вытворял.
Потом она попросила ее извинить и ушла своей грациозной поступью, а я отправился к себе в каюту и допил граппу. И даже в темноте передо мной стояло лицо очаровательной Таму Савафи.

Поутру я ее нашел на палубе сидящей в шезлонге и читающей Библию. Вуаль Таму не надела, но черные шелка были по-прежнему на ней – что-то похожее я видел в фильме «Омар-палаточник». При моем приближении она подняла глаза и заметила, что я смотрю на Библию.
– Вам знакома эта книга?
– А то! В любом доме найдется экземплярчик. Это бестселлер на все времена.
– Мне ее дал священник во время завтрака. Он сказал, что книга окажет пользу моей душе, к тому же она интересна с точки зрения истории. Некоторые части очень похожи на Коран. Наверное, следует дать ему Коран взамен.
– Сомневаюсь, что это его обрадует. – Я плюхнулся в соседнее кресло и расстегнул рубашку. Солнце пригревало, а дискутировать на религиозные темы меня не тянуло. – Отличный денек для солнечных ванн.
У нее элегантно приподнялись брови.
– Я насчет позагорать. Мы часто так делаем.
Небольшая лекция по сравнительной культурологи, и Библия забыта.
– В твоей стране носят много шмоток, чтобы не подпускать к телу солнечное тепло, а мы привыкли к другому. Видишь, как эти кресла сделаны? Можно разложить. Зимой мы кутаемся, потому что холодно, а летом шкуру долой – надо загореть хорошенько. Такой вот у нас обычай, его все соблюдают.
– Шкуру долой? Ты подразумеваешь процесс свежевания, ошкуривания, окорения, шелушения, снятия кожуры, декортикации?
Меня это рассмешило, а она, помедлив секунду-другую, тоже засмеялась:
– Я допустила нелепую лингвистическую ошибку?
– Да нет, ты правильно говоришь, вот только декортикация – это для меня что-то новенькое. «Шкуру долой» – образное выражение; смысл в том, что надо снять одежду. Вот, гляди, сейчас я декортицирую с себя рубашку и подставлюсь солнцу.
Сказано – сделано. Плавание нравилось мне все больше и больше.
– У вас декортицируют всю одежду без остатка? Мы так не делаем.
Да неужели? А если помогу? Я аж закашлялся, пытаясь задушить эти слова в горле.
– Нет, не без остатка. Обычно мы загораем в специальных купальных костюмах.
– Что они собой представляют?
– Гм… Не так-то просто это объяснить… – Даешь мозговой штурм! – Секундочку подожди, ладно? У меня в каюте есть журнал с картинками, там что-нибудь похожее найдется.
Затрепанный «Лайф», ты мой билет в рай. Я обернулся за минуту, оглушительно прогрохотав по ступенькам.
Сбегал я не напрасно. В журнале рекламировался фасон купальника: грудастые и бедрастые модели принимали самые отвязные позы.
– Я поняла, – сказала Таму, не меняясь в лице. – Ткани и цвета могут быть разными, но закрыты всегда одни и те же участки тела.
– В самую точку!
– Можно мне прочитать этот журнал?
– Да пожалуйста! Хоть вообще забери! Я кофейку собираюсь хлебнуть, не составишь компанию?
Она отрицательно покачала головой, уже уткнувшись в журнал, а я пошел за кофе – похмелье давало себя знать. Вернувшись, Таму я не застал, и завтракать она не пришла. Подмывало навестить ее и поинтересоваться, в чем дело; в конце концов я решился сходить к ней, но не осмелился постучать. Когда миновал капитанскую каюту, оттуда вышел мальчишка-буфетчик; при виде меня он грустно закатил глаза; мелькнувший в проеме Себастьяно, голый по пояс, злобно зыркнул и захлопнул дверь.
Я взглянул на оставшиеся деньги (их с последнего пересчета не прибавилось) и решил: семь долларов в кармане – это все равно что ни шиша. А значит, надо пойти к стюарду и купить еще бутылку граппы.
Несколько хороших глотков самым благоприятным образом сказались на моем пищеварении и умственной деятельности, и я вернулся на палубу, и увидел Таму, в том же шезлонге.
Только в этот раз вместо восточных шелков на ней был купальник с глубоким вырезом.
– С ним что-нибудь не так? – спросила Таму, когда я замер истуканом.
– Нет… класс! Просто здорово! А я-то думал, ты о таких вещах даже представления не имеешь.
– В моем багаже много разной одежды, нашелся и купальник. Поскольку я собираюсь пожить в Соединенных Штатах, надо будет одеваться, как местные.
– Отличная мысль. – Я уселся в соседнее кресло, испытывая восхитительную легкость в голове.
Рядом сидела девушка моей мечты – мечты, которая всегда казалась недостижимой. Такая стройная, такая мягкая и одновременно такая тугая… Каких же усилий мне стоило не облизываться!
– Давай принимать солнечную ванну, и ты расскажешь о своей родине, где я ни разу еще не была.
Она хотела знать о моей великой стране абсолютно все, и я не утаил даже самой мельчайшей подробности. Сначала общие темы: культура, искусство, политика. Потом узкие: обычаи, привычки, нравы. Наконец очень обстоятельно, с примерами, – о межличностных отношениях. Она слушала с неусыпным вниманием. Тема маникюра потребовала наглядного пособия в виде изящной, нежной ручки, которую моя собеседница вовсе не спешила высвободить из моих пальцев. Но время пролетело ужасно быстро, и в самый неподходящий момент прямо над моим ухом грянул гонг – рядом стоял и выжидающе глядел собачьими глазами буфетчик. Пора одеваться к обеду.
На этот раз, когда я поравнялся с капитанской каютой, распахнулась дверь и Себастьяно выскочил средиземноморским чертиком из коробки.
– Я тебя видел с ней! – прошипел он.
– Не надо ревновать, она не в твоем вкусе.
– Тут не до шуток! Это не добропорядочная арабская женщина! Она вуали не носит и вообще раздевается почти догола. И сначала по-английски двух слов связать не могла, а теперь instantaneamente заговорила отлично, да еще с североамериканским акцентом.
– Разве можно осуждать девушку за хороший слух?
– Una meretrice, вот кто она! Prostituta из ЦРУ. Шпионка! – Он здорово волновался, аж руками размахивал.
Я протиснулся мимо.
– Кэп, не давай слишком много воли воображению. Все хорошо в меру.
Но так ли уж он не прав? Я поразмыслил над его словами, пока брился над раковиной умывальника со струйкой ржавой теплой воды. Конечно, насчет ЦРУ чепуха полная. Но по-английски Таму и впрямь говорит сейчас куда лучше, чем вчера. Умная девочка, на лету схватывает. Да, дело только в этом. Капитан просто чокнутый.
Я аккуратно завязал галстук, чтобы свежее пятнышко от красного соуса спряталось под узлом, и прихватил обещанные Таму журналы.
После обеда мы пересели на обшарпанные кожаные кресла в дальнем углу кают-компании, и Таму углубилась в чтение. Священник оставил наше общество без привычного кивка – видно, не оценил подарок в виде Корана, – а я нашел в журнале неразгаданный кроссворд – надо же чем-то заняться, если компаньонка не выказывает желания продолжать беседу. Она снова была одета во все черное, и это охлаждало мой пыл.
– Феромон… Фермент… – бормотал я, выводя и стирая буквы.
– Ты о чем? – спросила Таму.
– Самая богатая железом молекула в живых организмах, восемь букв, начинается с «фер».
– Ферритин, сложный белок, ответственный за накопление железа, которое используется для синтеза гемоглобина и других веществ.
Слово подошло. А Таму шпарила как по словарю! Да это, похоже, и было взято из словаря. Как в тот раз с декортикацией. Вот чем, стало быть, объясняется успешное освоение английского – она учит все наизусть. Девочка, конечно, умная, по ней сразу видно, но чтобы настолько! Украдкой я кинул на нее взгляд: она увлеченно листала давно оставшийся без обложки «Ридерз дайджест», впитывала страницу за страницей. А ну-ка, проверим мою догадку.
– Грубочувственное половое влечение, шесть букв.
– Похоть.
– Да, укладывается… Клятва, приносимая вассалом сюзерену в эпоху феодализма, пять букв, начинается на «о».
– Оммаж.
Во дает! И это ни на миг не отрываясь от чтения «Великих исторических личностей, сотрудничавших с ФБР»! Я даже вспотел от волнения. Ни разу в жизни не слышал слова «оммаж», но оно подошло идеально. Что это, превосходная от природы память, возможно, даже фотографическая, натренированная запоминать абсолютно все прочитанное? Может, и впрямь Таму шпионка? Да ну, ерунда. Не будем уподобляться параноику Себастьяно. Память – совсем не то же самое, что ум. Я нацарапал на поле страницы несколько чисел.
– А вот интересная задачка, хе-хе. Девяносто два охотника пошли стрелять уток, и каждый подбил четыреста тридцать штук. Сколько всего уток было убито? Время ограничено…
– Тридцать девять тысяч пятьсот шестьдесят, – ответила она, переворачивая страницу. – Немаленькая была стая.
Что-то здесь не так. Малообразованные арабские девчонки с задворков цивилизации на такие фокусы не способны. Таму в два счета вычислила в уме то, для чего мне понадобилась бумага и ручка. И у нее, похоже, словарный запас получше, чем у меня – бывшего студента одного из лучших университетов.
Я вовсе не был уверен, что это мне нравится.
Тут краем глаза я уловил движение – к себе в каюту входил стюард. И у меня возникла идея.
– Надо со стюардом потолковать, – пробормотал я и отошел.
– Есть отличный шотландский виски, и всего за два доллара, – угрюмо проговорил он, роясь в штабелях коробок.
Человека, больного язвой, окружало целое море бухла. Будешь тут угрюмым.
– Синьор стюард, дело не в качестве, дело в бюджете. На всю дорогу до Нью-Йорка у меня несколько баксов. Поэтому процент алкоголя важнее вкусовых качеств. Мне, пожалуйста, граппу.
Он достал бутылку маслянистой, ядовитой даже на вид жидкости, с сердцевиной кукурузного початка вместо пробки, – я никогда не понимал такого символизма.
– Шестьсот лир, или один американский доллар. – Стюард смахнул пыль с посудины.
Я полез в карман и сообразил, что оставил бумажник в каюте, когда переодевался.
– Деньги попозже занесу.
Граппа исчезла в коробке быстрее, чем появилась.
– Вы что, мне не верите? Куда я денусь отсюда? Прыгну за борт и поплыву к берегу с бутылкой самого дешевого пойла в зубах?
Давно очерствевший от общения с поиздержавшимися туристами вроде меня, он не пожелал внять мольбам.
– Ладно, тогда не закрывайтесь, я сейчас вернусь.
Таму ушла, но журналы оставила, значит вернется, и это хорошо. Воспользуюсь перерывчиком, чтобы глотнуть крепкого, – от этого прояснится в мозгах, и я буду готов к продолжению беседы. Мимо ее каюты я прошел на цыпочках, чтобы не потревожить пассажирку, и приблизился к своей. Дверь была приотворена.
А ведь я закрыл ее, уходя! И запер! Всегда так делал, чтобы у кого-нибудь из экипажа не возникло соблазна умыкнуть мои вещи или последние деньги.
Я в бешенстве распахнул дверь. Согласен, это было глупостью. Если бы я благоразумно задержался у порога, то представил бы себе мускулистого налетчика с моим бумажником в одной руке и куском свинцовой трубы – в другой. По башке – и за борт, не самый интересный финал. Но я не взялся за ум у порога, не побежал за помощью, а ворвался в каюту.
Возле моего открытого чемодана, с моим паспортом в руке, стояла Таму.
От такой картины я просто обмер. А вы что сделали бы на моем месте? Я по-прежнему был в бешенстве, оно-то мне и помогло.
– Ты вломилась в мою каюту! Ты крадешь мой паспорт?
– Какие жестокие слова! Дверь была не заперта, я просто вошла. И ничего не украла.
– А что у тебя в руке?
– Я только посмотрела. Очень интересный документ.
– Ну конечно, такой интересный, что мимо пройти невозможно. А ну, отдай.
Она несколько секунд помедлила, пристально глядя на меня, потом сказала:
– Мне бы все-таки хотелось изучить его получше. Пусть он еще немного побудет у меня, ладно? Я обязательно верну, мне ничего другого не остается.
Ничего другого? О чем это она? Я все еще злился.
– Ты, естественно, можешь его изучить. Но изучение стандартного синего американского паспорта с напечатанным на его страницах номером стоит сто долларов в час.
– Вполне приемлемо. У меня есть сто долларов.
И названная сумма действительно нашлась в маленьком кошельке, извлеченном откуда-то из черных шелков. Пять двадцаток как с куста. Они легли на мою ладонь, и Таму очутилась за дверью, прежде чем я осознал случившееся.
Сто баксов. Они хрустели и пахли как настоящая зелень. Они и были самые настоящие. Через минуту это мое предположение подтвердил стюард, выдав две бутылки настоящего скотча и сдачу. Он даже улыбался, вдохновленный грандиозностью сделки. Виски был исключительно вкусен, и второй стакан отправился вдогонку за первым, а вместе они всего меня согрели изнутри.
За что мне заплатили такие деньжищи? Лучше не спрашивайте. Есть время задавать вопросы, а есть время тратить деньги. Позади осталась Европа, впереди лежала Америка. Поблизости таинственная женщина, а еще ближе, в кармане, без малого сотня баксов. И у меня есть доступ к морю разливанному алкогольных напитков. Один матросик давеча предлагал пакетик травы, судя по виду, вполне приличной, но мне это было не по средствам. А теперь я богач! Черт с ними, с тайнами и женщинами, – меня ждут более простые и доступные радости жизни, как говорят поэты!
И я накирялся-накурился в зюзю, в дымину, в хлам. Может, сыграла свою роль долгая абстиненция, может, сказались тревожные раздумья о будущем, а может, загадочная церэушница, арабская Мата Хари, так пагубно повлияла на меня. А может, я просто идиот. Ведь знаю на своем горьком опыте, что бухло с дурью не дружат, – нет бы соблюсти это золотое правило минувшей ночью. Я сидел на кормовом подзоре, пил, курил и пялился на звезды, а те вытворяли такое! Просто чудо, что я не свалился за борт и не утонул.
Бог знает сколько времени спустя я обнаружил, что виски и марихуана закончились, и подумал, нельзя ли сейчас же добыть еще, а еще подумал, остались ли деньги, а еще подумал, что раз при мне их нет, то пора найти свою каюту. Причем мысли мои вовсе не выстраивались тогда в столь простую и логичную цепочку, но тем не менее они протащили меня по палубе, затем по трапу, затем по коридору. Подробностей моего продвижения память не сохранила, остался лишь сумбур вроде отвратительно смонтированного фильма – сплошная чехарда эпизодов. И вот я у двери, напрягаю глаза, чтобы разобрать номер, а потом еще сильнее напрягаю мозги, чтобы понять смысл этого номера.
Смысл заключался в том, что это была ее каюта.
– Ее каюта, – важно доложил я себе.
В каюте мерцал яркий голубой свет, я его видел в щели под дверью, но интереса это явление не вызвало.
– Мой паспорт. Ты арендовала мой паспорт, и час уже истек. Верни мой паспорт…
Твердя «паспорт, паспорт», я размахивал руками – искал опору в темноте. Но вместо твердой стены нашел мягкую женщину. Мои ладони побывали на ее плечах, потом на спине; наконец я понял, что касаюсь не ткани, а кожи.
– Таму…
– Энди, уходи из моей каюты. Утром поговорим.
– Таму… – Я привлек ее к себе.
– Прошу тебя, не надо. Я не думаю, что это правильно.
Какая бархатистая у нее кожа!
– Энди, давай не будем сейчас спорить. Словами «да» или «нет» тут ничего не объяснишь, и то, что ты называешь моралью, не имеет к этому никакого отношения. Что ты собираешься делать?
Я сделал, что собирался. Очень уж сильно хотелось. И мы больше не спорили.

С койки мне удалось сползти лишь в середине дня, и, кроме как ползать, я не мог ничего. Лежал я у себя в каюте, и думать о том, как здесь очутился, совершенно не хотелось. Память о событиях этой ночи возвращалась крайне медленно. Я наглотался аспирина и еще каких-то таблеток, принял холодный душ и позвонил буфетчику; тот в конце концов появился и за бешеные чаевые принес уйму черного кофе в столь некофейное время суток. Его глаза, по обыкновению, были полны сочувствия, для которого, впрочем, на сей раз имелись все основания.
Когда память восстановилась, а с ней худо-бедно и здоровье, я заулыбался в зеркало. А плавание-то, как ни крути, получилось недурственное. Освежившийся и побритый, я насвистывая прошелся до каюты Таму, распахнул дверь и нежно произнес:
– Приветик!
Но там никого не оказалось. Каюта была аккуратно прибрана, вещи заперты в больших чемоданах, никакой одежды и туалетных принадлежностей не видать. Только американский паспорт лежал на столике. Мой? Нет, мой остался у меня в каюте, я его там нашел и сразу припрятал.
Я раскрыл паспорт на первой странице и увидел фотографию с официальными красными и синими буковками по краю. Со снимка на меня смотрела Таму.
Этого не могло быть, но это было. Она, только не в черных шелках, а в белой блузке. На соседней странице имя и фамилия: Тамми Савани. Таму Савафи? Место рождения: США, Коннектикут. Неужели капитан прав насчет ЦРУ? Или она не за наших, а за русских? Вот для чего ей понадобился мой паспорт…
– Когда насмотришься вдоволь, отдашь? – спросила она, стоя в каюте спиной к закрытой двери.
– Ты американка?
– Нет.
– Значит, советская шпионка, или пекинская диверсантка, или…
– Ни то, ни другое, ни третье. Если захочешь выслушать, я расскажу.
– Давай рассказывай. – Я бросил паспорт на столик и рухнул на сиденье. Головная боль молотом стучала по темени, и это в придачу к разброду в мозгах и общему недомоганию.
– Это деловая поездка, и ничего более. Я коммерческий представитель, представляющий финансовые интересы заинтересованных в инвестициях инвестиционных организаций.
– А говорила, что ты простая арабская девушка.
– Необходимое прикрытие. – Она отвечала спокойно, пряча руки в складках темной материи; никакие чувства не отражались на лице.
– Ладно, тогда кто же ты на самом деле? – Меня разобрал нешуточный интерес.
– Если скажу, как ты поступишь?
– Что? Да никак, наверное. Я не коммерсант и не промышленный шпион – что мне до финансов и инвестиций! Другое дело, если ты из государственной спецслужбы, и я буду так считать, пока не разубедишь. Бизнес есть бизнес, отец это часто повторял.
– Твой отец весьма мудр. Надо бы с ним познакомиться. Уверена, это нам обоим принесет финансовую пользу.
– Познакомиться с ним тебе просто необходимо, ты теперь даже говоришь, как он. Убеди его, что продавать тракторы завода «Серп и молот» выгодно, и он всех своих работников заставит носить пуговицы со звездами. Так из какой ты страны?
– Ты ее не знаешь.
Ах так, да? Подначивать?
– По географии у меня были самые лучшие оценки. Все государства знаю, даже новые.
– Моя родина находится очень далеко, в световых годах.
– Ну да, ну да, ты с другой планеты.
– Вот именно.
Эта новость, как вы наверняка догадываетесь, здорово меня потрясла.
– Тамми-Таму, это очень серьезное заявление. И доказать можешь?
– Конечно могу, доказательств предостаточно. Здесь я нахожусь с целью установить торговые отношения с твоим миром, при мне образцы широкого ассортимента товаров наряду с описаниями производственных технологий и другими вещами, способными заинтересовать вашу сторону.
– А ну, покажи.
Она показала. Вынула руку из складок платья, и я увидел цилиндр величиной с мой большой палец.
– Броуновский термоутилизатор, или излучатель концентрированного тепла. Не нуждается во внешнем питании, так как использует энергию молекулярных связей. Срок службы порядка ста ваших лет. Два режима – вот это колесико регулирует выдачу плазмы от микропорции, с огонек зажигалки для сигарет, – (штуковина засветилась голубым), – до самых разных величин, то есть она может применяться для приготовления пищи, удаления краски и для многих иных задач, как в быту, так и в промышленности.
В воздухе появился красный диск, от него разбегались тепловые волны.
– Полезная вещица. – У меня жутко пересохло в горле.
– А полная мощность излучения в узком поле создает термолезвие, применимое для пайки, сварки, резки и тому подобного.
Красная линия толщиной с нить полыхнула от ее руки до переборки, и там осталась проплавленная дырка в окружении пузырей краски. Штуковина со щелчком выключилась и легла на стол. Я глядел на нее круглыми глазами и не испытывал ни малейшего желания взять в руки.
– Это еще и оружие, причем опаснейшее, – пробормотал я.
– Такое применение тоже возможно.
– И ты держала этот термоутилизатор в руке, пока мы разговаривали. На случай, если мой ответ тебя не устроит?
Она не ответила, но молчание было красноречивым.
– Значит, я ответил правильно?
– Да. Впрочем, я и не сомневалась. Хочу тебя нанять в качестве референта по межкультурным связям. Чтобы начать торговлю, нужен человек, который привлечет в нашу организацию адвокатов, инженеров и других специалистов, который позаботится о том, чтобы первичные контакты с государственными и бизнес-структурами налаживались без проблем…
– Без проблем, как же. Тебя примут за разведчика… за разведчицу, которая идет впереди армии захватчиков.
– Это крайне примитивная реакция, но нельзя исключать и ее. Ты нам посоветуешь, как избежать подобных эксцессов. За это тебе полагается гонорар в миллион долларов плюс одна миллионная процента от сетевой прибыли в течение двадцати лет или в течение оставшегося срока твоей жизни, если ты умрешь раньше.
– Таму, ты говоришь как юрист.
– Я и есть юрист, помимо прочего.
– И в числе этого прочего ты женщина. Не желаешь ли рассказать, по какой такой случайности вы, инопланетяне, оказались настолько похожи на людей?
– Это не случайность, а результат обдуманных действий. У нас много черт сходства: двуногое прямохождение, двуполость, парные органы зрения и слуха и так далее. Но боюсь, отличия перевешивают.
– На мой взгляд, ты совершенно неотличима от человека.
– Элективная хирургия. Наша медицина намного опередила вашу по всем направлениям. Кстати, мы намерены торговать и ее плодами.
Интересно, как она выглядит в первозданном виде? Я попытался вообразить, но сразу оставил эту затею. Лучше обойтись тем, что есть. Особенно после минувшей ночи. Которая не повторится.
– Ты это… прости за то, что ночью случилось. Я, кажется, был малость не в себе…
– Да, и я прекрасно это понимала благодаря очень сильным запахам каннабиса и алкоголя. Но решила, что ты, не получив желаемого, можешь учинить разгром в каюте. Я даже свет не могла включить, потому что работал пространственный копир, производя новый паспорт на основе твоего. Выбранная мной линия поведения казалась на тот момент оптимальной.
– Да? Оптимальной? Ха-ха-ха. Рад, что ты не держишь зла.
– У меня вообще никаких эмоций в отношении случившегося. Будь я зоологом или антропологом, записывала бы свои наблюдения. Впрочем, это открыло мне глаза на один фактор – тебе, возможно, будет интересно. Как уже сказала, я принадлежу к двуполой расе. При первом контакте с твоим миром я приняла облик женщины, который, по уверениям экзобиологов, не только привлекает самца, но и будит в нем инстинкт защиты самки.
– Такой шикарный облик способен будить и другие инстинкты в мужчине.
– О чем я теперь осведомлена. Непременно доведу сей факт до наших специалистов. Тебя же хочу информировать о том, что облик женщины уже выполнил свою задачу.
– То есть ты…
– Совершенно верно, я самец. Вхожу в высшее руководство крупнейшей из наших корпораций.
Я не ошибся. Она… вернее, он наверняка найдет общий язык с моим папашей. Который не поленился заранее написать автобиографию, использовав те же самые пафосные слова: высшее руководство, крупнейшая корпорация. Пусть они и с разных планет, зато похожи как две капли воды. Частички истеблишмента. Тошно смотреть, как истеблишмент протягивает щупальца с одного края Галактики на другой. Но вправе ли я жаловаться? Со своим миллионом долларов и роялти с продаж я теперь тоже частичка истеблишмента.
И тут меня затошнило еще сильней от чудовищной мысли. Сколько раз я говорил в сердцах: да трахал я ваш истеблишмент. И вот теперь, получается, я имею право это сказать в буквальном смысле!

Когда все съедено

– И кого же это я должен остерегаться? – с ухмылкой спросил загорелый, богатырского сложения фоторепортер у бледного, как рыбье брюхо, субтильного, впалогрудого флотского лейтенанта, ростом едва достававшего ему до плеча.
– Да говорю же: пикаюнцев! В Новом Орлеане их полно, особенно в прибрежных кварталах. Это очень опасные люди. Некоторые вообще сущие звери: если заметят тебя, сразу набросятся и сожрут.
В смехе репортера звенела сталь; от могучего хлопка по спине моряк аж закашлялся.
– Дружок, давай ты будешь беспокоиться о собственной заднице, а не о старине Максуайне, который двенадцатилетним мальчишкой прикончил во имя Господа своего первого вьетнамского коммуняку. С тех пор я побывал на восемнадцати войнах, по большей части фотографировал их, но при этом никогда не упускал возможности кого-нибудь шлепнуть. Спорим, твой трухлявый флот такими заслугами похвастаться не может. – И свое презрение к главному роду вооруженных сил он подчеркнул неприличным жестом, отчего закачались и запрыгали висящие на нем, как игрушки на рождественской елке, многочисленные фотокамеры и причиндалы.
Аккуратно поправив снаряжение, великан окинул взглядом Миссисипи: везде черная гладь, только у ржавого корпуса подлодки колышется пена. Над водой поднимался туман, до того едкий, что щипало в ноздрях; вкупе с ночной мглой он размывал огни приближающейся пристани. Через стальные листы ногам Максуайна передавалась вибрация машин шедшего задним ходом к причалу плавсредства, а откуда-то с берега доносился вой сигнальной сирены. Вооруженный до зубов портовик поймал швартовочные концы, затем выдвинул сходни. Лейтенант нервно поглядывал на Максуайна и грыз кончик тонкого уса.
– Сэр, дальше вам придется идти в одиночку, – сказал он. – На берегу вас встретит охрана, а мы сейчас переберемся в военный док…
– Не бери чужие проблемы в голову, сынок. Максуайн вполне способен о себе позаботиться.
Не то хохотнув на прощание, не то презрительно фыркнув, он протопал по сходням, миновал ярко освещенный док и очутился на пешеходной дорожке; дальше горели огни и ждали охранники. Дорожку – неосвещенную, грязную, гнилую – репортер успел пройти лишь наполовину. Внезапно позади него вырос темный силуэт, и шею захлестнула удавка. Максуайн не сдался без сопротивления, он вовсю брыкался, пучил глаза и резал пальцы о проволоку, но смерть наступила достаточно быстро. И еще до того, как сердце трепыхнулось в последний раз, у жертвы забрали фотоснасти и удостоверение личности; все это перекочевало в руки человека, который вылез из спрятанной под пристанью пироги и взобрался по склону к дорожке. Ростом и телосложением не уступая покойному, он был одет в точно такой же комбинезон. И минуты не прошло, как внешне он совсем уподобился репортеру. Но прежде, чем пойти дальше, он шепотом обратился к людям, тащившим мертвеца в лодку, и это были первые за всю операцию слова:
– Не забудьте: мне за мясцо причитается.
– Уи, Жан Поль, – последовал такой же тихий ответ, и убийцы исчезли в потемках.
«Двойник», топая так же громко, как и «оригинал», прошел остаток дорожки и очутился на берегу, в круге света, под прицелом двух скорострельных винтовок пятидесятого калибра, которые держали в руках суровые полицейские. Зловещего вида офицер службы безопасности, в темной шинели, с дуэльными шрамами на лице, с красными глазами, подозрительно уставился на Жана Поля.
– Нам было сказано, что вы после высадки незамедлительно проследуете сюда. А вы задержались.
– Точно, – подтвердил Жан Поль наглым тоном Максуайна и приблизился к начальнику, чтобы обдать густым запахом чесночного сойлента. – Задержался я. Захотелось сфотографировать бедняжку Миссисипи, навсегда отравленную канализационно-промышленными стоками вашего вонючего города.
– Это ночью-то? – Офицер закашлялся, пятясь от репортерского «выхлопа», который любым канализационно-промышленным запахам дал бы сто очков вперед.
– Сынок, ты про инфракрасную съемку что-нибудь слыхал? Дохлая рыба особенно хорошо получается.
Разозленный начальник осмотрел удостоверение личности Максуайна (на то и был расчет: гнев лучше подозрительности) и не заметил никакого подвоха. Бормоча что-то невнятное, он ткнул большим пальцем в сторону низинных кварталов, и Жан Поль с двумя громилами по бокам направился в негостеприимную темноту.
– Чуваки, держитесь ко мне поближе, – попросил он. – Не хочу получить по башке от ваших пикаюнцев или в тоннелях заблудиться.
Произнося эти слова, лже-Максуайн едва не улыбался. Низинные кварталы Нового Орлеана он знал гораздо лучше, чем здешняя полиция.
– Только давай без столичной спеси, – буркнул полицейский справа, водя кругом ярким лучом фонаря. – У нас не лучше и не хуже, чем там, откуда ты приперся.
– Уверен, что не хуже? Мистер Тренч досконально разобрался в том, что у вас творится, я сниму все, что он мне покажет, и эту фотку с рыбой добавлю – вот тогда и полюбуетесь по головизору на свое дерьмо, и весь мир его понюхает. Нравится такая перспектива?
Ответа не последовало, поскольку в ту секунду рядом рванула граната и проделала в стене дыру и автоматы послали во мглу короткие очереди. Полицейские действовали без злости, просто реагировали на опасность – они явно не питали неприязни к тем, кто их пытался убить. Жану Полю пришлось вместе с охранниками пробежать по грязным коридорам в относительно безопасное помещение, где поджидал лифт. По ту сторону шахты в бронированной кабинке прятался с пулеметом лифтер, он тщательно осмотрел вновь прибывших, прежде чем поднял бронедверь.
– Меня зацепило! – Жан Поль запоздало обнаружил, что у него окровавлена щека – по ней прошелся осколок.
– Слабовато зацепило, – отозвался полицейский и радостно заржал, а второй присоединился.
Фотографа затолкали в кабину, бронедверь с шумом вернулась на место.
– Вы посетитель к мистеру Тренчу? – спросил лифтер, чье лицо едва угадывалось за пуленепробиваемым стеклом.
– Твою мать, а то кто же? Призрак Дики Никсона, восставший из могилы на третий день?
Упомянутый призрак так и не объявился, и поклонники усопшего президента до сих пор терпели насмешки от народных масс.
– Вези меня к нему. – Жан Поль прижал к ранке носовой платок.
С протестующим скрежетом лифт двинулся через обветшалые и захламленные подвалы, через производственные ярусы, через спальный этаж, потом через другой спальный этаж, через административную секцию – необходимый барьер между верхним и нижним классом, – и наконец со стоном замер на самом верху, в считаных метрах от нижней поверхности ядовитого ночного тумана. Там ждали еще двое охранников – прилично одетые, вежливые, деловитые, но такие же смертельно опасные, как их коллеги снизу.
– Мистер Максуайн?
– А ты быстро соображаешь, сынок.
– Вы не откажетесь пройти со мной в караульное помещение? Хотелось бы проверить удостоверение личности. Рутинная процедура.
– Через эту рутинную процедуру я уже прошел. Вы что же, братцы, издеваетесь надо мной? – Жан Поль ожидал проверки, но не следовало выходить из широко известного образа Максуайна.
– Всего лишь формальность. Сюда, пожалуйста.
Один охранник задержался, другой – провел Жана Поля в будку и заперся вместе с ним. Сразу после этого он оставил формальный тон и заулыбался:
– Мистер Максуайн, не передать словами, до чего же я рад с вами познакомиться. Ей-богу, рад! Видите ли, я сам фотограф. Не профессиональный, конечно, – так, балуюсь понемножку.
– Здо́рово. – У Жана Поля моментально засосало под ложечкой. – Так ты будешь мои ксивы рассматривать? Или пойдем наконец к мистеру Тренчу?
– Сэр, не волнуйтесь, проверять вашу личность я не вижу необходимости. Но у нас есть пара минут, предлагаю немножко выпить и поговорить. Вы любите планктонную водку с бурбоном, я читал об этом в газетах. Специально к вашему приезду поднакопил денег и добыл бутылочку. Вот, пожалуйста.
– Здо́рово, – ворчливо повторил фальшивый Максуайн и одним движением опростал стакан, изо всех сил подавляя дрожь отвращения.
Он терпеть не мог планктонную водку, чем бы ее ни сдабривали.
– Мистер Максуайн, моя фамилия Хардести. У нас тут что-то вроде клуба, пара сотен ребят с фотоаппаратами. Сам я давно обзавелся камерой, но снимков сделано не много – на черном рынке очень трудно добыть пленку. И все-таки я надеюсь пролезть на место полицейского фотографа, наш-то уже староват…
– А еще больше состариться ему не светит?
– Хе-хе. Вы сообразительны, мистер Максуайн, и знаете жизнь. Можно задать несколько технических вопросов? Никто из моих приятелей-дилетантов не понимает, как вам удался тот голографический снимок сорванного покушения на президента, когда охрана пристрелила киллера. Солнце светило вам прямо в объектив, а значит, на нем был фильтр «Эль-пятнадцать», верно? И тем не менее вы ухитрились передать цвет крови и даже пули зафиксировать на вылете из тела – такое я раньше считал невозможным даже теоретически. Вы помните, какая была диафрагма, выдержка, формат, скорость, марка пленки?
Максуайн лучезарно улыбнулся собеседнику – дородному, крутому, испорченному, простому как пятицентовик фараону с недосягаемыми амбициями.
– Я тебе отвечу, – пообещал Жан Поль, чувствуя, как его бросило в пот, и надеясь, что фотограф-любитель этого не заметит, – но как насчет еще по одной?
Тянуть время! Чтобы выкрутиться, необходимо время на размышления. Когда его готовили к операции, не предусмотрели только одного – вот такой беседы на профессиональную тему. Термины, которыми сыпал Хардести, Жану Полю не говорили абсолютно ничего.
Звякнули стаканы, забулькал дрянной, скупо сдобренный, воняющий рыбой этиловый спирт. Жан Поль лил его прямо в глотку, стараясь не задеть ничего вокруг, и думал, думал…
– Я, чтоб ты знал, секретов своего мастерства не открываю никому. Это закон, и нарушать его нельзя. Но кое-что хорошее все-таки могу для тебя сделать, потому как ты мне кажешься парнем, этого заслуживающим.
Что дальше?!
Он с заговорщицким видом наклонился вперед и мигнул Хардести, а простак засиял от счастья и закивал в ответ.
Так что же делать? Прикончить его? Это не выход.
И тут в голове щелкнуло, пришел рожденный отчаянием ответ.
– А ну-ка, взгляни на мою технику. Знаешь, что это за модели? Конечно знаешь. Еще разок присмотрись и скажи, какая из них самая допотопная. Ну что, можешь?
– Конечно могу, мистер Максуайн. Вот этот «Асахи пентакс» – настоящий антиквариат. Двухмерка, без голографии. Непонятно, зачем она вам нужна. Просто для коллекции?
– Ты совершенно прав, приятель. У этой камеры есть история. Ее я получил, когда был зеленым новичком вроде тебя, от старого и знаменитого фотографа. Его фамилию ты наверняка слышал, но я ее называть не стану. А ему аппарат подарил другой мастер, на удачу. Вот так и переходит из рук в руки эта камера-талисман. Я давно подыскиваю парня, чтобы ее передарить, и сейчас наконец нашел. Держи!
После этого все пошло как по маслу. Дрожащими руками Хардести крутил фотоаппарат и не верил в свое счастье, наконец неохотно запер в ящике письменного стола. Выводя посетителя из кабинета, он малость сосредоточился, походка обрела надлежащую полицейскому твердость, но глаза по-прежнему сияли детским восторгом.
Уже не разговаривая, фоторепортер и охранник прошли по дорого отделанному коридору и остановились у двери в апартаменты.
– Слышь, Хардести, я тут припомнил: есть у меня пара лишних кассет. Возвращайся… – Жан Поль посмотрел на часы. – Возвращайся ровно через пятнадцать минут, и я тебе пленку передам. Понял? Только приходи один, минута в минуту, я у двери подожду и отвечу. Никто и не узнает.
– Буду ровно через четверть часа, – шепотом ответил Хардести и подмигнул, а затем нажал возле двери панель оповещающего устройства. Засветился лучик сканера, полицейский подержал у его глазка удостоверение. – Со мной мистер Максуайн из Нью-Йорка, у него назначена встреча с мистером Тренчем, охрана все проверила и дала зеленый код доступа.
Под гул сервомотора отворилась дверь, и Жан Поль вошел. Когда за его спиной клацнул запор, он глянул сначала на часы, затем на спешащего к нему низкорослого, седого, встревоженного мужчину.
– Мистер Тренч? – спросил он.
– Да, разумеется. Интервью будет коротким, завтра слушание, мне надо готовиться…
– Вот так достаточно коротко? – Жан Поль шагнул вперед и ударил громадным кулаком коротышке под ухо.
Мистер Тренч успел лишь пронзительно взвизгнуть. Жан Поль поднял упавшему веко, убедился, что он без чувств, снял с бедра под брюками инструментальный пояс и приступил к сноровистой работе. Вентиляционная пластина оказалась на том же месте, что и у макета, и едва он вывинтил первый шуруп, как на пальцы надавила струйка теплого воздуха – возможно, от далекого порыва ветра. К тому времени, когда Жан Поль убрал в карман обыкновенные шурупы и заменил их особыми, в воздуховоде позади него уже вовсю скрежетало. В отверстии появился блестящий проволочный трос с покрытым алой краской крюком. Пока все шло точно по расписанию. Лжефотограф снял с себя ремень, тоже изготовленный специально для этой операции, и просунул его концы у мистера Тренча под мышками, а пряжку застегнул на спине. Подвесить коротышку к крюку в шахте воздуховода было не намного сложнее. Жан Поль взялся за плечи оглушенного и дважды потянул его вниз, и сигнал был принят – трос моментально двинулся вверх, унося с собой пленника.
Как раз в этот момент запищал дверной звонок. Жан Поль повернул на пальце узорчатый перстень с фальшивым самоцветом.
– Входи, – крикнул он, и появился Хардести. – Дверь закрой, вот так. А теперь дай пожать тебе руку и пожелать удачи.
– А что… – Не договорив, Хардести рухнул.
Яд, приобретенный у сотрудника государственной военной биолаборатории, подействовал мгновенно. Полицейский умер еще до того, как растянулся на полу.
Жан Поль снял с него плетеный поясной ремень – хоть и сделанный из дешевого пластика, тот был достаточно прочен – и тщательно связал ноги. На сей раз пришлось попотеть – весу в этом громиле было куда больше, чем в щуплом мистере Тренче. Но Жан Поль справился, просунув крюк между лодыжками, и посигналил. Наверху ждут его, а не покойника, но люди там хладнокровные и умные, они сориентируются быстро.
И действительно, крюк вернулся. К этому времени Жан Поль уже находился в шахте воздуховода; упираясь в стены, чтобы не соскользнуть, он ставил на место панель. Подпружиненные анкерные болты удержат ее не хуже шурупов. Жан Поль взялся за крюк обеими руками, дважды дернул и полетел вверх.
Далее все шло в точности как при тренировке на макете. Едва Жан Поль выбрался на мокрую от дождя крышу, его товарищи приступили к демонтажу подъемника. Свою часть работы – установку на прежнее место крышки инспекционного люка – он проделал быстро и еще успел помочь с погрузкой снастей на борт вертолета. Последним садился Солти, и при этом мотор уже работал вовсю; едва закрылась дверь, машина взлетела.
– Как по маслу, – одышливо проговорил Солти. – Но очень уж жарко снаружи, с меня семь потов сошло. И на кой черт тебе понадобилось поднимать легавого?
– Это редчайший случай, вероятность одна на миллион. Представляешь, он оказался фотолюбителем! Полез ко мне с расспросами, а я ни бум-бум.
– Кто-нибудь видел?
– Никто.
– Тогда все путем. Какая разница, двое пропали или трое. Нас не найдут.
– Вы кто? – раздался хриплый голос. – И зачем это делаете?
– А, мистер Тренч. – На Жана Поля вдруг накатила усталость. – Вовремя вы очухались, как раз успеете попрощаться.
Солти и остальные двое ухмыльнулись.
– Не понимаю, почему я? – простонал коротышка. – Моя миссия – помогать людям.
– Но вы не помогли нескольким крупным корпорациям, поэтому за помощь они заплатили нам, – ответил Солти. – В свои предприятия они вбухали уйму денег, а вы с вашими разоблачениями причиняете неудобства. Нашим заказчикам не нужны дополнительные расходы, остановка технологических процессов и тому подобные гадости. Если вы исчезнете без следа, будет одной загадкой больше, но зато прекратятся проблемы. Похоже, кроме вас, возглавить Комиссию по борьбе с промышленным загрязнением некому, так что корпорациям будет проще работать.
– Без меня станет только хуже! – закричал коротышка. – Только я могу потянуть такое дело, остальные коррумпированы, взятки берут напропалую… Что вы делаете?! Неужели не видите, что мир катится к черту, тонет в собственных промышленных отходах, в собственных экскрементах?!
Мистер Тренч умолк и даже рот открыл от изумления – похитители дружно захохотали. Отвечал ему Солти, но остальные согласно кивали.
– Не катится, мистер Тренч. Уже докатился. Да всем, вообще-то, наплевать. Что упало, то пропало. Мы просто не хотим упустить свое.
– Внизу океан, – крикнул через люк пилот.
Похитители быстро привязали двигатель от «доджа» 1982 года к ногам мистера Тренча и сбросили его, вопящего от ужаса, с вертолета.
– Отправь сигнал, что дело сделано, – прокричал Солти пилоту.
Сигнал дошел мгновенно, и таким же молниеносным был ответ. Кто-то из топ-менеджеров нажал кнопку, и вертолет разлетелся на бесчисленные пылающие обломки.
Взрыв был настолько силен, что некоторые фрагменты миновали кричащего мистера Тренча и ударились о воду прежде него. Но он этого, возможно, не заметил. А если и заметил, едва ли обрадовался гибели своих убийц.

Послание папы

Согласно Англосаксонской хронике, в 865 году «великое войско» викингов высадилось в Англии. Его предводителем – по легенде, но, возможно, и в действительности – был Рагнар Кожаные Штаны. В последующие годы его армия смела соперничавшие династии Нортумберленда, убила Эдмунда, короля Восточной Англии, и прогнала за море Бургреда, короля Марки, заменив его марионеточным правителем. К 878 году все английские земли были завоеваны, кроме Уэссекса. В Уэссексе продолжал борьбу Альфред, последний из пяти братьев. К тому времени викинги обратили против него все силы. На двенадцатую ночь 878-го, когда все христиане еще праздновали Рождество и не задумывались о военных действиях, викинги внезапно напали на Уэссекс, обосновались в Чиппенгеме и, если верить хронике, вновь изгнали за море множество англичан, принудив остальных покориться. Альфреду пришлось бежать и вести партизанскую кампанию «малыми силами в лесах и болотах». Именно в то время, гласит легенда, ему довелось скрываться в крестьянской хижине, где он, занятый своими проблемами, сжег лепешки доброй хозяйки и получил за это суровую выволочку. 
Тем не менее Альфреду удалось выжить, продолжить войну и собрать в Уэссексе армию под самым носом у викингов. Тогда он, вопреки всему, нанес викингам решительное поражение и наконец проявил себя политическим гением. Он весьма милостиво обошелся с вождем викингов Гутрумом: обратил в христианство и сделался его крестным отцом. Это привело к установлению сносных отношений между англичанами и викингами и обеспечило безопасность Уэссекса, ставшего основанием будущей Реконкисты Англии сыном Альфреда, его внуком и более отдаленными потомками (среди которых – королева Елизавета). 
Многие историки отмечают, что, если бы Альфред не продержался зиму начала 878 года, Англия стала бы государством викингов и нынешний международный язык, возможно, был бы ближе к датскому. Существует и другая вероятность. 
В 878 году Альфред и Уэссекс представляли христианство, викинги – язычество. Позднейшая Реконкиста Англии происходила во имя Христа, а не только королей Уэссекса, и монашеские летописи видели в Альфреде предтечу крестоносцев. Однако с его собственных слов нам известно, что к 878 году он был глубоко разочарован бессилием своих церковников. Известно также, что в то время Этельред, архиепископ Кентерберийский, обратился к папе с протестом против вымогательства Альфреда. Возможно, тот всего лишь требовал вклада в борьбу с язычниками. Папа Иоанн направил Альфреду письмо с суровой отповедью – в момент, когда тот, «изнемогая, скитался в лесах и болотах». Это письмо так и не дошло по назначению: посланец не сумел отыскать короля или счел положение слишком опасным для такой попытки. А если бы письмо было получено? Стало бы оно спасительной соломинкой для одинокого, лишенного поддержки Церкви и своих подданных короля, который уже видел, как отступление спасает жизнь его предшественникам? Или же Альфред, как уже было не раз, решился бы на дерзкий и беспрецедентный шаг? 
Этот рассказ иллюстрирует последнее предположение .
Альфред, Гутрум, Этельнот, Одда, Убби, епископ Сеолред, как и папа, – исторические личности. Послание папы основано на известных образцах его переписки .

Темная фигура шевельнулась под деревьями, еле видными в густом тумане, и Альфред поднял меч. За ним последняя армия Англии – все восемнадцать человек – тоже взяла оружие на изготовку.
– Спокойно, – сказал Альфред, опустив меч и устало на него опираясь. – Это из деревенских. – Он сверху вниз посмотрел на человека, бросившегося перед ним на колени при виде золотой гривны и браслетов – знаков королевского достоинства. – Сколько их там?
– Две… надцать, мой король, – запинаясь, выговорил крестьянин.
– В церкви?
– Да, мой король.
Викинги были завоевателями, а не грабителями. Они всегда располагались в бревенчатых церквях, оставляя невредимыми крестьянские хижины и дома танов, если только не встречали сопротивления. Их цель была захватить эту страну, а не уничтожить. Туман поднимался, и внизу стала проглядывать темная деревня.
– Чем они заняты?
Словно в ответ, дверь церкви распахнулась, обозначившись в темноте красным квадратом, и в ней мелькнули шатающиеся фигуры. Прежде чем дверь захлопнулась, в воздухе повис женский визг, заглушенный восторженным ревом.
Королевский капеллан Эдберт гневно выпрямился. Он был тощ – кожа да кости, весь жирок сгорал в пламени веры. Она же придавала его голосу особую звучность.
– Бесы языческие! Даже в храме Господнем потакают скотской похоти! Да поразит Он их среди греха, и увлечены они будут в дома плача, где червь их…
– Довольно, Эдберт!
Альфред знал, что его капеллан не щадит язычников, поражая их своей тяжелой палицей, и что ему не мешает в этом ни худоба, ни отвращение к пролитию крови, осуждаемому канонами Церкви. Однако разговоры о чудесах только разозлят людей, которые не раз мечтали о Божественной подмоге. Но пока – тщетно. Он вновь повернулся к крестьянину:
– Ты уверен, что их двенадцать?
– Да, мой король.
Соотношение сил не предвещало ничего хорошего: для верной победы требовалось преимущество два к одному. А Годрих все еще кашлял, чуть жив от простуды. Он был из одиннадцати спутников короля, заслуживших право сражаться в первых рядах. Но в этот раз придется найти вескую причину оставить его позади.
– Для тебя у меня самое важное поручение, Годрих. Если атака не удастся, нам понадобятся кони. Уведи их дальше по тропе и охраняй, не щадя жизни. Возьми в помощники Эдита. Остальные – за мной.
Альфред тронул за плечо коленопреклоненного крестьянина:
– Откуда нам знать, что дверь не заперта?
– Моя жена, мой король…
– Она там, с викингами?
– Да, мой король.
– У тебя на поясе нож – ступай с нами. Дозволяю тебе перерезать глотки раненым.
Его люди устремились вперед через луг, в мрачной готовности покончить с ожиданием и разорить хоть одно вражеское гнездо.
Этот ночной набег был бледной тенью былых сражений. Девять раз Альфред возглавлял целые армии и настоящее тысячное войско, ведя его на врагов. Гудели боевые рога, воины барабанили копьями по гулким щитам, герои подбрасывали мечи с золотыми рукоятями и ловили их, призывая предков стать свидетелями своих подвигов. И всегда ряды викингов бесстрашно глядели на них. Лошадиные головы на шестах скалились над их строем, устрашающие Вороновы знамена сынов Рагнара победно расправляли крылья.
Какие смелые атаки и какие горькие поражения! Лишь раз, в Эшдауне, Альфред заставил врага отступить. Эта ночная схватка тоже не принесет триумфа. И все же, когда его маленький отряд скроется в чаще, захватчики узнают, что в Англии еще остался саксонский король.
Протиснувшись сквозь проход в колючей изгороди к жалкой кучке глинобитных хижин, Альфред сдернул свой щит, ухватив его за рукоять, и освободил из ножен нож-сакс. В жаркой сече он бился длинным мечом и копьем с железным наконечником, но во время таких набегов люди Уэссекса обращались к оружию своих предков-саксов – коротким и острым тесакам с односторонней заточкой. Он ускорил шаг, не давая торопливым спутникам обогнать себя. Где часовой викингов? Когда они достигли последнего клочка тени перед церковным двором, люди по его знаку остановились и вытолкнули вперед крестьянина-проводника. Альфред глянул на него и кивнул:
– Теперь зови свою женщину.
Крестьянин глубоко вздохнул, дрожа от страха, пробежал пять шагов на открытый квадрат земли перед церковью. Остановившись, он издал протяжный переливчатый волчий вой – голос дикого волка английских лесов. Тотчас с колокольни – крошечной надстройки над церковной крышей – заревел в ответ хриплый голос. Дротик ударил в воющего человека, но тот уже отскочил в сторону. Завизжал металл, и саксонцы обнажили оружие. Дверь резко распахнулась; Альфред поднял перед собой щит и бросился в проем. Его оттеснили назад другие: Тобба – слева, Вигхард, капитан его стражи, – справа. Когда он ворвался внутрь, там уже катались в лужах крови светлокожие бородатые люди. Нагая женщина с визгом метнулась ему наперерез, за ней он увидел викинга, прыгнувшего к прислоненному к стене топору. Альфред резко шагнул вперед и, едва викинг обернулся, вогнал сакс ему под подбородок. Отвернувшись и машинально загородившись щитом, он увидел, что схватке почти конец. Англичане яростной волной пронеслись по церкви, сбивая викингов на своем пути, жестоко приканчивая упавших: ни один из ветеранов зимы в Этельни не думал о чести и славе. Они предпочитали бить викингов в спину.
Сквозь нахлынувшее облегчение Альфред вспомнил, что одно дело осталось незаконченным. Где часовой? Он был на колокольне, не спал и вооружен. У него не хватило бы времени спуститься и принять участие в бойне. Из-за алтаря вверх вела лесенка, больше похожая на трап. Альфред крикнул, предупреждая своих, и прыгнул к ней, высоко подняв щит. Поздно! Эльфстан, старый соратник, недоуменно уставился на своего короля, вскинул руки и упал ничком – дротик вошел ему в спину.
Медленно и в задумчивости спускался по лесенке вооруженный викинг. Самый рослый из всех, кого доводилось видеть Альфреду, он превосходил ростом даже короля. Его бицепсы вздувались над блестящими браслетами, мощное тело распирало кольчужную рубаху. На шее и поясе сверкали трофеи разграбленного материка. Викинг неспешно отбросил свой щит и перекинул из руки в руку огромный топор на длинной рукояти. Он встретил взгляд короля, кивнул и указал заостренным навершием топора на дощатый пол:
– Ком. Ту. Конунгрим. Де кинг.
«Битва уже выиграна, – думал Альфред. – И теперь терять жизнь? Безумие! Но можно ли не принять вызов? Приказать бы лучникам пристрелить его… Ни один пират не заслуживает от Англии большего!»
Викинг уже спустился до половины лестницы. Двигаясь проворно, как кот, не тратя времени на замах, он ткнул вперед острием. Альфред не задумываясь вскинул щит, отражая удар. Но следом на него навалились двести восемьдесят фунтов мышц. Викинг схватил его за шею, норовя ее сломать, и тянулся к саксу в руке Альфреда. Мгновение все силы короля ушли на то, чтобы высвободиться из захвата. Потом его отбросило в сторону. Он ударился о стену, услышал лязг металла и стон. Затем увидел, как пятится Вигхард, пытаясь прикрыть бессильной правой рукой дыру в доспехе.
Вперед шагнул Тобба, и его кулак, нацеленный в висок викингу, блеснул короткой дугой. Когда гигант наклонился в его сторону, Альфред шагнул вперед, со всей силы вогнал свой сакс глубоко в спину врага и выдернул его из падающего тела.
Тобба ухмыльнулся, подняв правый кулак, – на каждом пальце сидело стальное кольцо.
– Кузнец сделал, – сказал он.
Альфред обвел помещение взглядом, пытаясь оценить потери. В церковь уже набился народ, деревенские жители окликали друг друга и своих жен, поспешно натягивавших одежду. Они пялились на рассеченные окровавленные трупы, а кто-то уже шнырял под ногами, срывая украшавшую доспехи захватчиков добычу. Вульфзиг, заметив мародера, дал ему пинка. Вигхард лежал на полу и, очевидно, умирал. Топор викинга почти начисто отсек ему руку и слишком глубоко вошел между плечом и шеей. Эдберт – снова священник, а не воин – склонился над ним, хлопотал с сосудом и хмурился на слова умирающего. Альфред видел, как раненый, упершись взглядом в короля, запинаясь, шепнул что-то капеллану и откинулся назад, задохнувшись. Пират у его ног тоже шевельнулся и что-то сказал. Поднятая рука Альфреда остановила крестьянина, уже занесшего над ним нож.
– Что? – спросил он.
Пират снова заговорил на ломаном местном наречии – так, как обычно захватчики обращались к пленным женщинам и детям:
– Хороший был удар. Я сражался пятнадцать лет и еще никогда не видел такого удара.
Он нашарил что-то у себя на груди – подвеску-амулет на тяжелой золотой цепи. Пока рука не нашла талисман, его взгляд выражал тревогу. Он вздохнул и приподнялся.
– Теперь я ухожу! – выкрикнул он. – Ухожу в Трутвангар!
Альфред кивнул, и крестьянин сделал свое дело.

Три дня спустя король сидел на лагерном табурете – лучшей замене трона, какую могли предложить в Этельни, – ожидая советников, и задумчиво перебрасывал из руки в руку таинственный амулет викинга. В его природе сомневаться не приходилось. В первый же раз, когда он достал его, чтобы показать остальным, Эдберт сказал: «Это вагина хомини – знак скотской похоти детей дьявола, которому поклоняются язычники, преданные первородному греху. Это столп, почитаемый язычниками и отважно уничтоженный нашим соплеменником, достойным Бонифацием, в Детмаре. Это…»
– Одним словом, традиция, – подытожил Тобба.
«Это знамение, – думал король, сердито зажимая амулет в кулаке. – Знамение всех трудностей, которые еще предстоят». Когда они выходили из Этельни, у него было две дюжины спутников. Но в долгом круговом объезде Сомерсета сперва отстал один, сославшись на захромавшую лошадь, за ним – другой. Они просто таяли в темноте, насытившись бесконечными проигранными сражениями. Благородные спутники короля, чьи отцы и деды сражались за Христа и Уэссекс. Они потихоньку возвращались в свои владения, выжидали и, может быть, тайно посылали гонцов в Чиппенгем, к королю викингов. Рано или поздно кто-то из них выдаст тайный лагерь в Этельни, и тогда Альфреда разбудят, как он сам часто будил отбившихся от войска викингов, – вопли кругом и нож в горле.
Это случится раньше, если они узнают, что он стал уклоняться от битвы с язычниками. Сейчас даже их скромный ночной набег много значил. Восемнадцать человек способны кое-что изменить! Но почему остались с ним эти восемнадцать? Соратники – потому, что не забыли свой долг. Простолюдины, возможно, из страха, что язычники отнимут землю. Но долго ли удастся продержаться на этих мотивах? Альфред печенкой чувствовал, что всего один человек в его войске и во всем Этельни не ведает страха перед викингами – его угрюмый и молчаливый мужлан Тобба. Никто не знал, откуда он взялся. Однажды на рассвете объявился в лагере с викингским топором в руке и двумя кольчугами на широких плечах и ни слова не сказал о том, как получил их и смог обойти часовых. Просто оказался рядом, чтобы убивать чужаков. Тысячу бы таких подданных королю!
Альфред раскрыл ладонь, и золотой амулет закачался у него перед глазами – блестящий символ всех его забот. Первая и главная – он не может разбить викингов в открытом поле. Военной зимой восемь лет назад они с братом, королем Этельредом, девять раз выводили людей Уэссекса на бой с великой армией викингов. И восемь раз потерпели поражение. Девятый был в Эшдауне… Что ж, там он заслужил великие почести, и толика доверия к нему сохранилась до сих пор. Пока брат медлил перед боем, занятый богослужением, Альфред заметил, как викинги спускаются с холма. Когда Этельред отказался прервать мессу или уйти до ее окончания, Альфред сам выступил вперед и повел уэссексцев вверх по холму – «устремившись вперед, как дикий кабан», если верить поэтам. Тогда, единственный раз, его досада и ярость настолько воодушевили людей, что викинги в конце концов сдались, оставив поле, усеянное мертвецами, среди которых были двое языческих королей и пятеро ярлов. Они вернулись через две недели, снова готовые к бою. В чем-то та битва напоминала недавнюю мелкую стычку: застали врага врасплох и тем выиграли сражение до его начала. Но хотя они победили в схватке, один викинг уцелел и был готов продолжать войну. Он стоил Альфреду двух хороших бойцов и едва не покончил со всей кампанией, убив последнего из королей Англии, еще готового сопротивляться.
И сам он хорошо умер. «Лучше, чем убитый им Вигхард», – против воли признал Альфред. Эдберт очень-очень неохотно пересказал последние слова королевского капитана. Он умер со словами: «Почему Бог не избавил меня?» «Эти слова обойдутся ему в долгие годы чистилища, – причитал капеллан. – Как слаба вера в наши упадочные времена!» Но викинг верил твердо – во что-то, но верил. Быть может, именно вера придавала ему решимости в бою. Это была вторая забота Альфреда, и он точно знал, в чем ее причина. Они заранее ждали поражения. Вскоре после начала каждой битвы раненые принимались умолять друзей не оставлять их, когда англичане отступят – в чем никто не сомневался. И друзья с готовностью помогали им снова взобраться в седло. Иногда такие помощники возвращались в ряды сражающихся, иногда – нет. Оставалось лишь удивляться, что многие готовы откликнуться на призыв короля сражаться за свои земли и за право не покориться иноземцам. Но таны лелеяли надежду, что, когда все кончится, они сумеют договориться с пришельцами, сохранить свои земли, откупиться выплатой более высоких податей, склониться перед чужеземными королями. Они могли бы последовать примеру северян и Марки. Пять лет назад Бургред, король Марки, сдался, собрал свои сокровища и коронные драгоценности и сбежал в Рим. Конские вьюки с золотом и серебром, прихваченные с собой, обеспечили ему уютное место под солнцем до конца жизни. Альфред знал, что кое-кто из его сторонников уже задумывается, не лучше ли низложить своего короля – последнего упрямого Аттлинга из дома Седрика, заменив его более сговорчивым. Альфред никак не мог позабыть об измене Бургреда: слишком часто напоминала ему о своем родиче, прежнем короле Испанской Марки, его супруга Элсвит. Ей приходилось думать о сыне и дочери, ему – о королевстве. Это был достаточно веский повод для продолжения войны. Что до других англичан – если они плохо сражались, то не от недостатка умения и не по старости лет, а потому, что много теряли и ничего не выигрывали. Ему нечего было предложить тем, кто остался верен. Земель нет. Двадцать лет прошло, как его благочестивый отец отдал десятую долю всех своих земель Церкви. Земель, которые должны были кормить воинов, давать пенсион увечным, позволять старым соратникам растить сыновей, чтобы затем прислать их на службу. Теперь Альфреду нечего было раздавать. Он не сумел побить викингов, когда у него было войско, а сейчас новое не собрать. Викинги едва не застали его в постели три месяца назад, когда весь Уэссекс отсыпался после рождественских праздников. Теперь король викингов сидел в Чиппенгеме и рассылал своих гонцов по большим дорогам. А истинный король должен сидеть в болотах в надежде, что известие о его упорном сопротивлении все же разнесется по стране. Что приводило его к третьей заботе. Он не мог разбить викингов, потому что народ его не поддерживал. А добиться поддержки не мог, потому что награды, которые он мог бы обещать, перешли к Церкви. Церковь же…
Призывные крики за стеной известили его, что советники собрались и готовы войти. Альфред поспешно бросил на амулет – будь то фаллос или святой знак – последний взгляд, запихнул его в кошель на поясе и забыл о нем. Он коснулся креста, висевшего на серебряной цепочке вокруг шеи. Крест истинного Христа, да пребудет с ним Его сила. Полотняная занавесь его убежища откинулась.
Он сумрачно глядел на семерых вошедших, медленно, с неуместной важностью, рассаживавшихся на разнородных сиденьях, которые ему удалось собрать. Лишь один из советников имел бесспорное право находиться здесь. Еще без двоих гораздо лучше было бы обойтись. Но приходилось иметь дело и с этими.
– Я назову присутствующих ради тех, кто прежде не был знаком, – начал он. – Первым следует назвать альдермена Этельнота.
Остальные вежливо кивнули краснолицему тяжеловесному мужчине, сидевшему к Альфреду ближе других: единственному из ярлов, еще продолжавшему войну, защищая бивуак в качестве подданного Альфреда.
– Далее, среди нас посланец альдермена Одды. – (Одда был правителем графства Девон.) – Витборд, что тебе известно о враге?
Молодой и весь покрытый шрамами человек говорил коротко и твердо:
– Я слышал, что Убби в Бристоле собирает флот. С ним знамя Ворона. Мой повелитель Одда собрал ополчение графства, тысячу человек, и стережет побережье.
Это была новость, причем дурная. Убби принадлежал к внушавшим ужас сыновьям Рагнара. Двое других разошлись: Хальфдан отступил к северу, а Сигурд Змеиный Глаз, по слухам, грабил Ирландию. И – благодарение Богу! – некоторое время никто не слышал об Иваре Бескостном. Дурное известие… Альфред надеялся, что ему придется иметь дело только со сравнительно слабым королем Гутрумом. Однако, если Убби снаряжает флот, Рагнарсоны представляют еще большую опасность.
– Дорсет и Хэмпшир у нас представляет Осберт.
Эти слова встретили угрюмым молчанием. Присутствие Осберта напомнило всем, что настоящие альдермены этих двух графств не смогли или не пожелали явиться. Каждый знал, что альдермен Хэмпшира бежал за море, а Дорсета – малодушно перешел на сторону Гутрума и ему нельзя было доверить сведений о местонахождении короля. Едва ли не с облегчением Альфред обратился к троим присутствующим церковникам:
– Епископ Даниэль здесь в своем праве, говоря от имени Церкви…
– А также от имени моего лорда, архиепископа Кентербери.
– Кроме того, я попросил присоединиться к нам епископа Сеолреда ради его мудрости и опыта.
Все взоры обратились к старику, очевидно слабому здоровьем, сидевшему у самой двери. Он был епископом Лейчестера, далекого от границ Уэссекса. Но Лейчестер теперь принадлежал викингам, и епископ бежал к королю Уэссекса, у которого рассчитывал найти защиту. Вероятно, он уже сожалел об этом. «Все же, – думал Альфред, – он может заставить думать самоуверенного болвана Даниэля и его кентерберийского лорда».
– Наконец, мой капеллан Эдберт присутствует, чтобы записывать все решения, к которым мы придем. И Вульфзиг, капитан моей стражи.
Альфред посмотрел на горстку сторонников, спрятав под маской суровости черное отчаяние:
– Благородные, вот что я должен сказать вам. Будет сражение. Я созываю ополчение Уэссекса ко дню Вознесения. Сбор назначен у Эгбертова камня, к востоку от Селвуда. Каждый мужчина Уэссекса должен быть там или навсегда отказаться от прав на землю и родство.
Ему ответили степенными кивками. Каждый христианин, даже неграмотный, знал, на какой день приходится Пасха. А она была десять дней назад. Еще через тридцать настанет Вознесение. Эгбертов камень тоже знали все. И он располагался достаточно далеко от викингского Чиппенгема, чтобы собрать там ополчение.
– Епископ Даниэль, я полагаюсь на то, что это известие будет передано всем священникам твоей епархии и архиепархии твоего лорда, чтобы о нем узнали все христиане во всех приходах.
– Как я могу, мой лорд? У меня нет сотни конных гонцов.
– Так напиши сотню писем и отправь всадников в объезд.
Эдберт виновато прокашлялся:
– Мой король, не все священники умеют читать. Они воистину достойные и благочестивые люди, но…
– Они достаточно бойко читают и пишут, когда речь идет о дележе земель по хартии!
Рык Вульфзига подхватили все миряне.
Альфред резким движением заставил их замолчать:
– Разошли послания, епископ Даниэль. Вопрос о том, может ли быть священником тот, кто не знает грамоты, мы обсудим в другой раз. День сбора назначен, и я буду там, даже если никто в целом Уэссексе не последует за мной. Но я верю в преданность моих подданных. У нас будет армия, чтобы сразиться с язычниками. Что мне нужно узнать, так это как я могу быть уверен в победе на сей раз?
Повисло долгое и тягостное молчание, большинство присутствовавших уставились в пол. Альдермен Этельнот медленно качал головой из стороны в сторону. Никто не усомнился бы в его храбрости, но он повидал слишком много проигранных сражений. Только епископ Даниэль высоко держал голову. Наконец, нетерпеливо нахмурившись, он заговорил:
– Не слуге Господа давать советы в мирских делах, когда миряне молчат. Но разве не ясно, что исход битвы в руках Божьих? Если мы сделаем свое дело, Он сделает свое, избавив нас, как избавил Моисея и народ Израиля от фараона и народ Вифлеема – от ассириян. Будем надеяться на Бога и собирать ополчение, не полагаясь на скудные силы смертных.
– Сколько раз мы уже надеялись на Бога! – заметил Этельнот. – И нам это ни разу не помогло. Кроме как в Эшдауне. Да и тогда не помогло бы, дождись король конца мессы.
– Значит, победа эта – плод греха! – Епископ привстал на полотняной скамеечке и обвел окружающих горящим взором. – За грехи этой страны подвергаемся мы нынешним страданиям! Не думал я заговаривать об этом, но ты вынуждаешь меня. Грех и сейчас здесь, с нами!
– О ком ты говоришь? – спросил Вульфзиг.
– О высшем, о короле. Опровергни мои слова, повелитель, если посмеешь. Но не ты ли снова и снова ущемлял права моего истинного господина – архиепископа? Не ты ли отягощал его служителей требованием дани, податей на мосты и крепости? Когда же аббаты справедливо и достойно ссылались на хартии, дарованные навеки их предшественникам, разве ты не передал землю другим и не послал отнять имущество Церкви силой? Где твое почтение к Церкви? И разве пытался ты искупить преступление своего брата, женившегося на вдове отца вопреки законам Церкви и Слову самого Святого Отца? А благородный аббат Вульфред…
– Довольно! – прервал его Альфред. – Что до кровосмесительного брака моего брата, это между ним и Богом. Ты прогневил меня своими обвинениями. Не было никакого насилия, кроме как там, где на моих посланцев нападали. Вульфред сам навлек на себя беду. А что до податей на мосты и крепости, это деньги на войну с язычниками! Разве это не достойное применение для богатств Церкви? Я знаю, что хартия освобождает церковные земли от подобных тягот, но они были написаны, когда еще ни один язычник не ступал на землю Англии. Не лучше ли отдать деньги мне, чем грабителям Гутрума?
– Мирские дела меня не касаются, – буркнул Даниэль.
– Так ли? Тогда почему мои люди должны защищать тебя от викингов?
– Потому что их долг – хранить владения, врученные тебе Господом, если ты желаешь заслужить жизнь вечную.
– А в чем твой долг?
– Мой долг – заботиться, чтобы ни в чем не были урезаны и не умалялись права Церкви, какой бы Ирод или Пилат…
– Господа, господа! – Это вмешался епископ Сеолред, голосом столь слабым и болезненным, что все с тревогой к нему обернулись. – Молю вас, лорд-епископ, подумайте, что может случиться. Вы не видели набегов викингов, а я видел! После этих ужасов у Церкви, как и у прочих бедняков Господа, не остается никаких прав. Они забили моего исповедника бычьими костями. Этот возлюбленный храбрец обменялся со мной одеянием и умер вместо меня. А меня изгнали таким, как вы можете видеть. – Он положил на колено распухшую руку с отрубленным большим пальцем. – Они сказали, что мне не писать больше лживых слов. Молю вас, господа, придите к согласию.
– Я не могу отступиться от прав моего лорда-архиепископа, – ответил Даниэль.
Альфред уже несколько минут вслушивался в нарастающий шум в лагере за стенами. В нем не было тревоги, скорее радостное волнение. Полотняный занавес приподняли, и в проеме возникла тяжелая фигура Тоббы, с золотым кольцом, блестящим на шее, – сам король выделил ему эту долю трофеев три дня назад.
– Гонец, повелитель! Из Рима, от папы.
– Знамение! – воскликнул Эдберт. – Знамение Божье! Как голубка вернулась к Ною с оливковой ветвью в клюве, так снизойдет мир среди наших неурядиц.
Вошедший юноша не походил на голубку. Его оливковое лицо осунулось от усталости, добротная одежда покрылась дорожной пылью и пятнами грязи. Он недоуменно оглядывался при виде людей в грубой одежде и жалкой обстановки:
– Прошу прощения, джентльмены, лорды? Я ищу короля англичан Альфреда. Некто весьма верный сказал мне искать здесь…
Он не мог скрыть замешательства. Альфред сдержал гнев и спокойно произнес:
– Я – он.
Молодой человек оглянулся, явно выискивая чистый клочок земли, чтобы преклонить на нем колени, но нашел одну грязь и, подавив вздох, опустился на колени, протягивая грамоту. Это был пергаментный свиток с тяжелой восковой печатью на шнурке. Когда Альфред развернул его, между тщательно выведенными лиловыми чернилами строками сверкнул золотой лист. Король держал свиток в руках, не зная, что и думать. Не спасение ли в нем? Ему вспомнились мраморные дворцы и великая мощь. Он сам дважды бывал в Риме и видел величие Святого престола. Но то было много лет назад, до того как его жизнь свелась к дождям и крови, дням в седле, ночам в советах и переговорах. Теперь же Святой престол явился к нему. Он передал грамоту Эдберту:
– Прочти всем.
Эдберт с благоговением принял свиток и заговорил почтительно-приглушенным голосом:
– Он написан на латыни, мой лорд, разрисован писцами и… подписан самим его святейшеством. Здесь сказано: «Альфреду, королю Английскому. Знай, мой лорд, что мы уведомлены о твоих скитаниях … – нет, испытаниях – …и как ты погружен в дела мира сего, каждодневно претерпеваешь трудности, подобно нам. И мы оплакиваем не только наши, но и твои печали, соболезнуем, сочувствуем… –  нет, сострадаем – …увы, вместе с тобой» .
Осберт сердито пробормотал:
– Что, в Риме тоже викинги? – и отвернулся от свирепого взгляда епископа Даниэля.
Эдберт продолжил читать:
– «Однако при всех наших совместных страданиях мы наставляем и предостерегаем тебя не поступать подобно глупым мирянам, заботясь лишь о бедах нынешних времен. Помни, что Блаженный Господь не пошлет тебе искушений и испытаний выше твоих сил, но даст тебе силы вынести все испытания, коим подвергает тебя в своей мудрости. Превыше всего тебе следует всем сердцем стремиться защитить священников, мужчин и женщин, принадлежащих Церкви» .
– А мы что делаем? – проворчал Этельнот.
– «Но знай, о король, что мы слышали от нашего почтеннейшего и святого брата, архиепископа народа английского, что правит в Кентербери, как ты в своем безумии попираешь его права и привилегии отца тех, кто вверен его заботам. Между тем из всех грехов грех алчности, жадности – величайший и наиболее отвратительный среди правителей и защитников народа христианского, самый мерзкий и опасный для души. А потому мы настоятельно советуем, наставляем и приказываем тебе сим письмом от нашего апостольского достоинства, дабы ты отныне прекратил и покинул всякое насилие против Церкви и возвратил ее правителям все привилегии и права, в особенности в деле мирного, беспрепятственного и бесподатного владения церковными землями, дарованными им твоими предками, как мы слышали, весьма богобоязненными королями английского народа, и даже твоими современниками, такими как благочестивый и достойный джентльмен …»  – писец написал имя Булкредо, мой лорд, но он, должно быть, подразумевал…
– Он подразумевал трусливого недоделка Бургреда! – прорычал покрытый шрамами Витборд.
– Действительно, должно быть… «Бургред, коий ныне проживает при нашем Святом престоле в мире и почете. Итак, мы повелеваем тебе оказывать почет твоим священникам, епископам и архиепископу, если ты желаешь нашей дружбы в этой жизни и спасения в жизни будущей» .
– Это истина, Господня истина! – выкрикнул Даниэль. – Провозглашенная с престола Господа на земле. То самое, о чем я говорил до прихода посланника! Если мы исполним наш духовный долг, временные трудности рассеются. Слушай его святейшество, мой король! Возврати права Церкви! Когда ты сделаешь это, длань Господня уничтожит и рассеет викингов.
Гнев омрачил лицо Альфреда, но, прежде чем он заговорил, Эдберт поспешно продолжил:
– Здесь еще параграф… – Он горестно взглянул в лицо своему повелителю.
– Что же в нем сказано?
– В нем сказано: «Мы слышали с великим неудовольствием, что наших прежних приказов ослушались. Что вопреки мнению апостольского престола клирики Англии не отказались от мирских одеяний и не одеваются по римскому обычаю в туники, скромно доходящие до лодыжек».  И дальше он говорит, что, если мы откажемся от этого мерзкого обычая и станем одеваться, как он, Бог возлюбит нас и наши горести растают как снег.
Краснолицый Этельнот разразился лающим хохотом:
– Так вот от чего все наши беды! Если священнички прикроют коленки, Гутрум ужаснется и сбежит в свою Данию. – Он сплюнул в лужу на полу.
Посланник папы отшатнулся: ему было не уследить за быстрой речью, но юноша чувствовал, что что-то не так.
– Тебе не понять духовных дел, лорд-альдермен. – Даниэль, представитель архиепископа Кентерберийского, решительно натянул перчатки для верховой езды и выразительно оглядел свое длиннополое одеяние и короткую тунику Эдберта, выпущенную поверх штанов. – Мы просили о послании, которое бы направило нас, и оно пришло. Нам дóлжно принять совет и наставления нашего отца во Господе. Я полагаю это решенным. Есть еще одно дело, мой король, само по себе незначительное, но я увижу в нем знак твоих благих намерений и искренности. Человек, который сообщил о посланце, с золотым кольцом на шее, – это раб, бежавший из одного из моих поместий. Я узнал его. Мне должны его вернуть.
– Тоббу? – рявкнул Вульфзиг. – Ты его не получишь! Может, он и простолюдин и, вероятно, был рабом, но теперь он наш соратник. А золотое кольцо ему дал сам король!
– Довольно об этом, – сказал Альфред. – Я выкуплю его у тебя.
– Так не пойдет. Я должен получить его самого. В последнее время у нас много беглых…
– Мне это известно, как и то, что они бегут к викингам! – рявкнул Альфред, наконец выйдя из терпения. – Этот человек бежал к своему королю, чтобы драться с врагами Англии. Ты не можешь…
– Я должен его получить, – уперся Даниэль. – И сделаю его примером для других. Закон гласит, что, если раб не может возместить убытки хозяину, он должен заплатить своей шкурой. А поскольку он не может выплатить Церкви своей цены…
– Его золотое кольцо стоит десятка рабов!
– Но поскольку оно – его собственность, а он – моя собственность, оно тоже принадлежит мне. Кроме того, он совершил святотатство, лишив Церковь ее имущества.
– И что ты намерен сделать?
– Наказание за ограбление Церкви – порка, и я его выпорю. Не насмерть. Мои люди очень опытны. Но в будущем всякий, кто увидит его спину, будет знать, что у Церкви длинные руки. Его следует доставить в мою палатку до восхода солнца. И заметь, король, – Даниэль обернулся от двери, – если ты будешь настаивать на том, чтобы не карать его, и упорствовать в иных своих заблуждениях, твои послания не будут передавать. Ты явишься к Эгбертову камню и найдешь его голым, как нужник в женском монастыре.
Он отвернулся и отбросил полотняный занавес. Все молчали, глядя на Альфреда. Он отвел глаза, встал, взял свой длинный меч и широким шагом вышел. Вульфзиг слишком долго поднимался и не успел преградить ему путь.
– Мой король, позволь мне пойти с тобой? – проревел он. – Стража!
Оставшийся внутри Осберт шепнул, обращаясь к Этельноту и остальным:
– Что он делает? Неужели поступит как тот недоносок Бургред? Это конец! Если так, нам пора заключать мир с Гутрумом…
– Не знаю, – ответил альдермен, – но, если этот глупец-епископ вместе со своим папой вынудят его сдаться, Англии конец, отныне и навсегда.

Альфред пересек весь лагерь, где никто не решился его задержать или окликнуть, и вошел под мокрые, роняющие капли ветви леса. Он свернул вдоль русла разлившейся реки Тон. Нельзя сказать, что он шел наугад. Уже не первую неделю в нем росла мысль, что настанет время, когда придется скрыться от людей и множества лиц, ждущих от него совета или приказа, даже от безмолвного укора жены и кашляющих испуганных детей, держащихся за ее юбку.
Он знал, куда идет, – к углежогам. Их хижины были разбросаны по всему лесу, откуда они выходили, только чтобы продать свой товар, а затем немедленно возвращались в чащу. Даже в мирное время посланцы короля не слишком их беспокоили. Поговаривали, что они исполняют странные обряды и говорят между собой на древнем языке. Альфред запомнил расположение лагеря угольщиков, на который наткнулся случайно, когда он и его люди еще добывали пропитание охотой, а не просто собирали дань с местных крестьян. Прямо к нему он и направлялся в зимних сумерках.
К тому времени, как он дошел до первых хижин, уже стемнело. Рослый человек, стоявший в дверях, подозрительно оглядел его и поднял топор.
– Я хочу остаться здесь. Я заплачу за ночлег.
Его приняли без суеты, даже не признав, стоило только показать серебряные пенни и длинный меч на поясе – защиту от ночных убийц. Мужчина с удивлением оглядел деньги в руке короля, словно дивясь столь тонким вещицам. Но серебро было настоящим, и этого хватило. Его, конечно, приняли за одного из беглых танов, покинувших королевские войска, но еще не готового вернуться домой или ко двору викингов с ходатайством об амнистии.
Вечером следующего дня король сидел в теплой уютной темноте, подсвеченной лишь мерцанием горящих углей. Он остался в хижине один: немногочисленные женщины и мужчины, населявшие лагерь, занимались своим непростым ремеслом. Хозяйка поставила на угли сковороду с сырыми лепешками и, непривычно выговаривая слова, велела ему последить и перевернуть их, когда зажарятся. Он сидел, вслушиваясь в треск дров и принюхиваясь к вкусному запаху дыма и теплого хлеба. Эта минута была вне времени; все, что давило на него, пришло в равновесие и исчезло из памяти.
Что бы ни случилось теперь, уютно и лениво размышлял Альфред, событие будет решающим. Продолжать войну? Или сдаться и отправиться в Рим? Он не знал ответа. Внутри его, там, где раньше пылал огонь, поселилась немота. Он равнодушно поднял глаза, когда дверь тихонько скрипнула и в нее просунулись тяжелые плечи и голова угрюмого Тоббы. При нем больше не было золотого кольца, но викингский топор висел на поясе. Пригибаясь под низкой крышей, Тобба прошел к огню и сел на корточки напротив короля. Некоторое время оба молчали.
– Как ты меня нашел? – спросил наконец Альфред.
– Поспрашивал местных. У меня много друзей в лесу. Тихий народ. С незнакомыми не разговаривают.
Они еще помолчали. Тобба рассеянно протянул руку и принялся толстыми пальцами переворачивать лепешки, падавшие на горячую сковороду с тихим шипением пара.
– У меня новости, – заговорил он.
– Какие?
– Наутро после твоего ухода прибыл гонец от альдермена Одды. Убби Рагнарсон напал на него. Провел свой флот по проливу, высадился, выгнал Одду и его присных. Принял их за крестьян, у них ведь были только дубинки и вилы. Загнал их в лес на холмах, в тупик, и решил, что дело сделано. Ошибся. В полночь под проливным дождем Одда со своими прорвался. Дубинки и вилы в темноте – хорошее оружие. Убби и множество его людей убили, захватили знамя Ворона.
В Альфреде, несмотря на овладевшее им отупение, шевельнулся ленивый интерес. Однако он продолжал молчать и только вздыхал, уставившись на огонь. Тобба решил его расшевелить:
– Знамя Ворона, знаешь ли, и вправду хлопает крыльями, когда викингов ждет победа, и опускает их, суля им поражение. – Он ухмыльнулся. – Гонец говорит, что на обратной стороне знамени есть штука, чтобы все это устраивать. Одда послал его тебе в знак почтения. Может, ты сумеешь использовать его в следующей битве.
– Если будет следующая битва, – нехотя процедил король.
– Насчет этого у меня есть мысль. – Тобба, вдруг засмущавшись, перевернул еще несколько лепешек. – Если тебе не в обиду слушать простолюдина, да что там, раба…
Альфред мрачно покачал головой:
– Тебе не быть рабом, Тобба. Если я уйду, ты уйдешь вместе со мной. На это меня хватит. Я не выдам тебя Даниэлю и его палачам!
– Нет, лорд. Я думаю, тебе надо меня вернуть – не то послание не разойдется и у тебя не будет армии. Это только начало: я бежал раз, сбегу снова. И тогда смогу кое-что сделать.
Крестьянин говорил несколько минут тихим голосом, неуклюже складывая слова от непривычки выражать свои мысли. Однако он ни разу не запнулся. Наконец двое мужчин взглянули друг на друга, каждый на свой лад потрясенный сказанным.
– Думаю, может получиться, – заговорил Альфред. – Но ты знаешь, что он хочет сделать, прежде чем ты сбежишь?
– Немногим хуже того, что мне приходилось терпеть всю жизнь.
Альфред еще минуту думал.
– Знаешь, Тобба, ты мог бы просто бежать к викингам. Принести им мою голову. И они сделали бы тебя ярлом любого графства. Почему ты на моей стороне?
Тобба понурил голову:
– Слова не идут на язык… Я всю жизнь был рабом, но мой отец не был. И может, мои дети не будут. Если, конечно, они у меня появятся. – Он забормотал сбивчиво, чуть слышно. – Не знаю, почему им надо расти, говоря по-датски. Мой отец не говорил, и дед не говорил. Только это меня и заботит.
Дверь снова скрипнула, и вошла жена углежога. Она подозрительно принюхивалась:
– Вы двое забыли мои лепешки? Если сожгли, не будет вам обеда!
Тобба поднял голову и усмехнулся:
– Не бойся, хозяйка! Хороши твои лепешки. Нам и в бурю приходилось стряпать. Вот… – Он ловко подхватил лепешку и забросил ее, целиком, горячую, в широкую пасть. – За пригляд, – объявил он, сдувая крошки. – Скажу тебе, во всей Англии не пекли таких отличных лепешек.

Мрачное войско собиралось у Эгбертова камня. И еще меньшее, чем Альфред возглавлял прежде. До того как все разбежались, пришло известие, что викинги собираются в Эддингтоне. Альфред решился атаковать, пока шансы не стали еще хуже.
Викинги вышли из лагеря в лесу, едва рассвело, и собрались на поле у опушки. Их берсеркеры – самые свирепые бойцы – выкрикивали проклятия врагам, разжигая в себе боевое безумие. Но английские воины стояли твердо, хотя дождь промочил насквозь их кольчуги и капал с кромок шлемов. Они шевельнулись и изготовили оружие, когда в сыром воздухе разнесся звук рогов.
– Они атакуют, – сказал Вульфзиг, стоявший по правую руку от короля.
– Стоять твердо! – выкрикнул Альфред, перекрыв топот бегущих ног и первый лязг металла о металл, когда ряды сошлись.
Англичане дрались славно, разрубая липовые щиты своих врагов и прикрываясь своими. Раненые, падая на колени, продолжали бой, нанося удары снизу под доспехи пиратов. А позади боевых рядов почти безоружные смерды поднимали тяжеленные булыжники и швыряли их через головы соратников в атакующих. Крики боли и ярости раздавались, когда камень разбивал шлем, ломал ключицу и падал наземь, дробя ступни. Альфред сделал выпад мечом и почувствовал, как тот вошел в плоть. И сразу же заметил, что его ряды по центру подаются назад.
– Пора! – крикнул он Вульфзигу. – Давай сигнал!
Передний ряд врагов содрогнулся и едва ли не попятился, когда множество рук с готовностью воздели вверх захваченное в плен знамя Ворона – рядом с золотой колесницей Уэссекса. Блестящие черные крылья не хлопали, воодушевляя викингов. Ворон понурил голову, бессильно свесил крылья, а из его глаз катились кровавые слезы.
Но ряд удержался, продолжал отбиваться и снова перешел в наступление. А за передовыми шли берсеркеры – с пеной на губах, в ярости грызущие края своих щитов. Перед их совместной атакой никто не мог устоять.
В этот миг Альфред увидел то, чего еще не заметил противник, и громко крикнул. За спинами врагов из-за деревьев высыпала пестрая орда в звериных шкурах, размахивавшая дубинами, поленьями, палаточными шестами, железными кочергами и вилами. Они накатились на викингов сзади огромной сокрушительной волной, сбивая с ног и уничтожая. Первый и единственный раз в жизни Альфред увидел, как ярость на лицах язычников-берсеркеров сменилась изумлением и явным, откровенным страхом.
Сражение закончилось за минуту. Викинги, теснимые спереди и сзади, сломали ряды, обратились в бегство и были разбиты. Альфреду пришлось торить дорогу в гуще своих людей и пляшущих союзников-полулюдей, чтобы, прикрыв упавшего Гутрума своим щитом, спасти ему жизнь.
Та ночь стала ночью торжества. Альфред великодушно посадил короля побежденных викингов Гутрума рядом с собой. Тот большей частью молчал и пил много меда и эля.
– Мы вас побили, знаешь ли, – наконец проворчал Гутрум.
Пир подошел к той минуте, когда все высказано и люди могут говорить свободно. Окружавшие короля соратники – Этельнот, епископ Сеолред, альдермен Одда и ярл викингов – уже не слушали вождей, занятые своими разговорами.
Альфред склонился над столом и отодвинул от викинга чашу с вином:
– Если ты хочешь сменить пир на бой, я готов. Дай вспомнить: из твоего войска осталось в живых три или четыре двудесятка людей. А как только другие узнают, что сдача им ничем не грозит, они все сложат оружие. Когда ты хочешь начать сражение?
– Ладно-ладно. – Гутрум снова придвинул чашу к себе и кисло усмехнулся. Он провел в Англии тринадцать лет и давно обходился без переводчиков. – Ты победил, признаю. Я говорю только, что в сражении – в настоящем сражении – мы бы вас разбили. Твой центр подавался, и я видел, как ты стоял посреди и пытался собрать воинов. Прорвав твои ряды, я собирался послать в брешь сотню берсеркеров. Они до тебя добрались бы – мы слишком часто позволяли тебе уйти.
– Быть может. – Одержав победу, Альфред мог позволить себе великодушие.
И все же, вопреки опыту проигранных битв, он полагал, что Гутрум не прав. Да, ядро ветеранов-викингов подмяло его ряды в центре, но английские таны хорошо держались, понятия не имея о том, что не будет поддержки с тыла. Ряды прогнулись, но не сломались. Да и так ли важно, кто мог бы победить? Он до сих пор упивался минутой, когда оборванное и плохо вооруженное войско ударило в тыл викингам.
– Как ты их собрал? – тихо, доверительно спросил Гутрум.
– Простая мысль, подсказанная простолюдином. Твои воины ленивы, и каждый держит хотя бы одного раба-англичанина, чтобы тот стряпал и чистил одежду, а то и двоих, чтобы кормить коня и разбирать добычу. Тебе легко было заполучить слуг, потому что им было от чего бежать. Я всего лишь передал им весть через человека, в котором они признали своего и которому доверились. Это он догадался собрать их. А я подсказал, как это сделать.
– Я знаю, кто это сделал: тот, что появился несколько дней назад. Меня позвали взглянуть на его спину – очень искусная работа, даже меня поразила. Но какое известие могло объединить этих тварей?
– Мое обещание. Я дал слово, что каждый беглец из твоего лагеря получит прощение, свободу и два бычьих хода земли за голову каждого викинга.
– Бычий ход? Это то, что мы зовем акром, если не больше. Надо думать, что так можно прожить. Я понимаю мудрость твоего обещания. Но где ты возьмешь землю? – Он вновь понизил голос и искоса огляделся. – Или ты просто солгал? Насколько мне известно, у тебя нет ни земель, ни сокровищ. Тебе нечего дать. Уж точно не хватит на всех, кто сегодня сражался. Сколько тебе понадобится? Четыре тысячи акров? Если ты думаешь обещать им мои земли, клянусь, им придется драться за каждый дюйм!
Альфред мрачно усмехнулся:
– Я возьму земли Церкви. У меня нет другого выхода. Я не могу непрестанно сражаться и с викингами, и с Церковью. Так что я побил первых и взываю к милости второй. И твердо верю, что земли, уступленные моими предками, были даны лишь во временное владение, а я вправе потребовать их назад. Возможно, мне придется повысить подати, чтобы снабдить их пропитанием, но, по крайней мере, я могу рассчитывать на их верность в будущем.
– На верность рабов – возможно. Но что скажут епископы и священники? Что скажет папа? Он подвергнет отлучению всю твою страну.
Для язычника и пирата Гутрум был недурно осведомлен. Возможно, настало время сделать предложение.
– Об этом я и хотел с тобой потолковать. Думаю, мне легче будет уладить дело с папой, если я смогу объяснить ему, что, отобрав немного земли у нескольких священников, я привел к Христу целый народ. А нам, как ты знаешь, невозможно жить впредь на одном острове, не исповедуя одной веры. В этот раз я клялся на святых мощах, а ты – на кольце Тора. Но почему бы нам в будущем не приносить общую клятву? Вот что я предлагаю: прими крещение со своими людьми. Я стану твоим восприемником и крестным отцом. А крестный отец клянется поддерживать своих духовных чад в любых будущих столкновениях.
При последних словах Альфред послал Гутруму твердый взгляд. Он знал, как трудно будет викингу вновь утвердиться после сокрушительного поражения. Ему понадобятся союзники.
Викинг рассмеялся. Он потянулся через стол и вдруг похлопал по ременному браслету на правом запястье Альфреда, задев амулет викинга, который тот всегда носил при себе:
– Почему ты его носишь, король? Я знаю, где ты его взял. Как только Рани пропал, я понял, что это твоих рук дело. Никто другой не управился бы с ним. Позволь, я отвечу тебе предложением на предложение. Ты уже приобрел в лице Церкви злобного врага: чернорясые никогда не простят тебя, что бы ты ни делал. Они высокомерны и воображают, будто им одним дана мудрость и лишь они знают, куда отправится человек после смерти. Но мы не так глупы! Ни человеку, ни Богу не дано знать всей правды. Я говорю: пусть боги состязаются между собой, и посмотрим, кто лучше помогает своим почитателям. Дай людям свободный выбор – между богами, вознаграждающими отважных и дерзких, и Богом слабых и робких. Дай им выбор между жрецами, которые ничего не требуют, и священниками, которые навечно посылают в ад невинных младенцев, если их отцы не могут заплатить за крещение. Между богами, наказывающими грешников, и Богом, который говорит, что все грешны и потому нет награды добродетельному.
Он вдруг понизил голос в воцарившемся внимательном молчании:
– Между богами, требующими десятины с нерожденного теленка, и нашим свободным обычаем. Я делаю тебе встречное предложение, Альфред, король Англии. Оставь в покое свою Церковь. Но дай и нашим жрецам свободу говорить и беспрепятственно ходить по земле. А мы дадим ту же свободу твоим священникам. И тогда пусть всякий мужчина и всякая женщина выбирают себе веру и платят кому захотят. Если христианский Бог всемогущ, как они говорят, Он победит в состязании. А если нет… – Гутрум пожал плечами.
Альфред оглянулся на своих ближних советников: все они задумчиво рассматривали Гутрума.
– Будь здесь епископ Даниэль, он бы проклял всех нас за то, что мы слушаем Гутрума, – заметил Этельнот, осушая свою чашу.
– Но Даниэль отправился в Кентербери скулить и жаловаться архиепископу, – напомнил Одда.
– Это все наша вина, – сокрушался епископ Сеолред. – Не умолял ли я Даниэля выказать умеренность? Но ему недостало мудрости. Все вы знаете, что я пострадал от викингов не меньше любого из вас и что я всю жизнь верно следовал за Господом Иисусом. И все же я говорю вам: быть может, никто не вправе отказывать другому в его доле мирской мудрости. После всего, что мы выстрадали… кто посмеет воспретить королю решить это дело по своей воле?
– Меня тревожит одно, – заговорил Альфред. Он снова держал в руке языческий амулет и задумчиво раскачивал его на цепочке. – Когда сошлись наши войска, мое сражалось за Христа, а твое – за старых богов. Однако мое победило. Не значит ли это, что Христос и Его Отец сильнее?
Гутрум разразился хохотом:
– Так ли ты рассуждал, когда проигрывал битвы? Нет! – Он вдруг дернул подвеску, висевшую у него на шее, расстегнул застежку и протянул ее через стол королю. – Твоя победа доказывает, что ты – настоящий вождь. Отложи амулет Рани и возьми мой. Тот почитал Фрейра, доброго бога воинов и жеребцов, каким был сам. Да живет он вовеки в Трутвангаре, на равнинах довольства! Но истинный бог для королей, как мы с тобой, – Óдин, отец павших, бог справедливости и бог, способный различить два смысла враз. Вот, возьми! – Он вновь протянул Альфреду серебряный медальон с изображением Гунгира – священного копья Одина.
Альфред вытянул руку и потрогал его, покачал над столом и коснулся своей груди:
– Нет. Я ношу крест Христа и всегда клялся им.
– Носи его, как прежде, – сказал Гутрум. – Носи оба, пока не решишь.
Все за столом замерли, даже кравчие и резчики мяса застыли, уставившись на своего короля. Взгляд Альфреда вдруг наткнулся на страдальческие глаза капеллана Эдберта. И в этот миг ему открылось будущее: если дать людям свободу выбора, как предлагает Гутрум, вся страсть, вера и верность Эдберта и ему подобных обратится в ничто. Злобная алчная ревность архиепископов, пап, даниэлей всякий раз будет их затмевать. Мысленным взором он увидел, как пустеют великие аббатства и как их камни растаскивают на постройку амбаров и стен. Он увидел армии, собирающиеся на белых утесах Англии, – объединенные армии саксов и викингов под знаменами Одина и Тора, готовые распространить свою веру на франков и жителей юга. Он увидел самого Белого Христа, покинутого Младенца, плачущего на забытых алтарях Рима. Если он теперь поколеблется, христианству не устоять. В напряженной тишине Тобба склонился к креслу своего повелителя Альфреда. Он ухватил цепочку и застегнул ее на шее своего хозяина. В безмолвии раздался слабый звук – металл звякнул о металл.
И громче звука, чем этот, никто из них не слышал.

Мир, который построил Оталми

Глава 1

Из окна, у которого сидел Брек Хан-Хезит, высадочная аппарель аэропорта просматривалась отлично. Там собрались механики, таможенники, служащие авиакомпании – разношерстная толпа, которая всегда встречает пассажиров, выходящих из космического корабля. И полицейские тут же – ударный отряд и старающиеся не слишком бросаться в глаза снайперы.
Брек мгновенно пришел к мрачному, но неизбежному заключению: его-то они и поджидают. Слишком уж серьезно подготовились для приема обычного рейса. Во всем шаттле только он один мог привлечь к себе подобное нежелательное внимание.
Для настоящего Профессионала думать – значит действовать. Иногда одно следует за другим почти в ту же секунду. Все еще оценивая силы встречающей делегации, Брек поднялся с сиденья. Пассажиры топтались в проходе, доставали с полок чемоданы и пальто. Брек проскользнул сквозь толпу с привычной легкостью тени. Подошел к двери пилотской кабины, и его правая рука быстрым, едва уловимым движением вставила твердый, как алмаз, инструмент между дверью и косяком. Быстрый поворот – и замок взломан, толчок левой рукой – и дверь легко отворилась. Он вошел; дверь за ним закрылась снова.
В шаттле, доставившем пассажиров с орбитальной станции, пилот был всего один. Он обернулся, приоткрыв рот, чтобы задать какой-то вопрос, и тут рука Брека рванулась вперед. Крепкие пальцы с силой сдавили шею пилота. Тот охнул и без чувств сполз на пол. Еще чуть-чуть, и он был бы мертв.
Быстрыми, ловкими движениями Брек раздел его и натянул летную форму поверх своего плотно облегающего костюма. Форма сидела туговато, но для беглого взгляда это было почти незаметно. Брек оттащил пилота подальше, чтобы его никто не увидел, и открыл дверь.
Из салона как раз выходили последние пассажиры. Лихо заломив на голове краденую фуражку, Брек сбежал по трапу и направился к зданию управления полетами. Никто не попытался его остановить, и с каждым шагом он все дальше удалялся от лучевых ружей.
– Эй, вы… пилот… стойте!
Возглас настиг Брека уже у самого заграждения. Он обернулся: к нему неуклюже топал полицейский с ружьем на изготовку.
– Нам велено всех подряд проверять… – И тут у него в глазах мелькнула догадка. – Да вы никакой не пилот – вы и есть тот самый…
Брек Хан-Хезит ждал, не двигаясь. Он еще надеялся – вдруг все же удастся каким-то образом избежать неизбежного. Но у полицейского был приказ. Он резко остановился, вскинул ружье. За миг до того, как из ствола должен был вырваться огонь, рука Брека метнулась вперед. Нож из рукава скользнул в ладонь и вылетел навстречу полицейскому, воткнувшись в горло.
Не успел труп упасть на землю, как Брек пошел дальше и смешался с толпой людей в форме, выходивших из здания управления полетами. Тревожная сирена могла взреветь в любую секунду – до тех пор нужно выбраться. Он слегка прибавил шагу, рискуя привлечь к себе внимание, но не желая упустить своего шанса.
Брек уже подошел к выходу, и тут тревожные сирены истерически взвыли. Дверь захлопнулась, когда до нее оставалось меньше фута. Эта досадная неудача никак не отразилась на его невозмутимой манере. Негласный девиз Профессии: не важно, промахнулся ты на полшага или на целый парсек.
У первого же такси в ряду работал двигатель. Когда завыла тревога, водитель вздрогнул от неожиданности. Брек сел в машину и, не дожидаясь расспросов, пояснил:
– Опять контрабандиста поймали. Должно быть, пытался от полиции убежать.
Объяснение было вполне правдоподобное, водителю и в голову не пришло сомневаться в словах пилота. Он вырулил на шоссе, и Брек сказал, куда ехать.
Из первого такси Брек вышел, не удалившись и на милю от аэропорта, и пересел в другое. Так постепенно он запутал след и растворился среди пятнадцатимиллионного населения Ангвиса, столицы Дабха IV.

Антур Даас был человеком предусмотрительным и осторожным. Недаром он достиг такого высокого положения. Глава «Коммунального энергообеспечения» владел самым большим трастовым фондом на планете и не собирался сдавать позиций. Только у Дааса были ключи от внутренних офисов. Утром все служащие дождались шефа в приемной и почтительно встали, когда его массивная фигура показалась в дверях. Он ответил коротким кивком и открыл дверь.
Там все разошлись по разным коридорам, а Даас, тяжело ступая, двинулся прямо. Пять секретарей следовали за ним. Его ключи щелкнули в замках еще четырех дверей, и наконец он набрал шифр на кодовом замке своего личного кабинета. Секретари расселись по рабочим местам, и он вошел в кабинет один.
За огромным столом стояло кресло, специально сделанное под его двухметровую стопятидесятикилограммовую фигуру. Брек Хан-Хезит почти затерялся в этом массивном сооружении, обтянутом кожей ручной выделки.
– Входите, Даас, – произнес он, – и закройте за собой дверь.
Рука Антура Дааса дернулась к оружию, но на полпути остановилась. Мозг сработал быстрее: он сообразил, что направлять пистолет на сидящего в кресле – чистейшее безумие.
– Вы, должно быть, тот, за кем мы посылали, – сказал Даас. – Во всей системе не найдется человека, способного проникнуть в этот кабинет, не подняв тревоги. Хотя, должен сказать, я не в восторге от вашей манеры вламываться ко мне в офис.
Брек жестом предложил толстяку сесть в его собственное кресло, а сам переместился в другое, у стены напротив.
– Я и сам предпочел бы нанести визит днем – у меня почти два часа ушло на то, чтобы пробраться в этот кабинет, – но выбора мне не оставили. – Он секунду помолчал и бросил в лицо Антуру Даасу: – Сколько человек знали, что я лечу сюда, и кто из них сообщил в полицию?
– В полицию?! – воскликнул Даас. – Это невозможно!
– Это факт, и нам от него никуда не деться. Полицейские ждали мой корабль в аэропорту, у них было описание моей внешности – и меня там чуть не убили. Теперь я желаю услышать подробный рассказ о том, что происходит на этой планете и для чего меня наняли. Мне это необходимо для оценки ситуации, чтобы можно было приступить к работе.
– Нет. – Лицо Дааса побледнело под слоем загара. – Никакой работы не будет – все отменяется. Приношу извинения за то, что вам пришлось добираться сюда.
Брек видел, что собеседник откровенно трусит.
– Поздно идти на попятную. – В его голосе послышалась стальная нотка. – Чем раньше вы это поймете, тем лучше для вас. Подписав контракт с Профессионалами, вы взяли на себя обязательства, так же как и мы. Наши контракты нерасторжимы. Они всегда выполняются. Ни одна сторона не может выйти из дела, пока не выполнено задание.
– Чепуха! – взорвался Даас. – Я каждый день заключаю и расторгаю контракты. Этот контракт аннулирован.
Даас даже не заметил, как его собеседник оказался рядом. Мгновением раньше Брек сидел в кресле, а сейчас Дааса пронзило острой болью. Только через секунду он понял, что его голова самым неудобным образом запрокинута, а в глазное яблоко упирается нож. Рука, вцепившаяся в волосы, оттянула затылок еще ниже, перед глазами встало бесстрастное лицо Брека.
– Этот контракт не из тех, которые можно аннулировать. Контракты, с которыми вы имеете дело каждый день, ничего не стоят, они не важнее бумаги, на которой отпечатаны. Контракт с Профессионалами – совсем иное дело. Это дело чести. Честь остается, даже если человек убит. Пока обе стороны живы, контракт действителен. Разрываете контракт – обрываете свою жизнь. Решайте, и без промедления. Нож войдет в мозг, и вы умрете на месте…
Глаз Антура Дааса, в который упиралось острие, обжигало болью, и неумолимое нажатие вырвало из его уст единственно возможный ответ:
– Контракт действителен. Все, уберите нож!
Брек снова сидел в кресле, клинок исчез в невидимых ножнах. Даас потер ноющую шею и попытался вернуть утраченное хладнокровие.
– Стоило побольше узнать о Профессионалах, – сухо сказал Брек. – Тогда вы избежали бы этих неприятностей.
– Я знаю о вас вполне достаточно, – проворчал толстяк. – Наемные убийцы, готовы на что угодно ради своей репутации. Берете за работу дорого и, пожалуй, умеете побольше, чем другие, но все равно бандиты есть бандиты.
– Вот тут вы не правы. Многие совершили такую же ошибку, и мало кто остался в живых, чтобы об этом рассказать. Нашу планету не зря назвали Убежищем. Столетия назад она именно таковым и была. Вращавшаяся вокруг тусклого солнца, скрытая за туманностью Угольный Мешок, она стала идеальной базой для космических пиратов и прочих головорезов. Там скрывалось несчетное количество банд. Повинуясь необходимости, они установили между собой хрупкий мир. Вы, конечно, слышали о воровской чести. Вот из нее и берет истоки Профессия. По самой своей природе эти банды нуждались в третьей стороне, которая могла бы вести переговоры, заключать соглашения и коммерческие сделки. Так появились Профессионалы. Команда людей, готовых выполнить любое задание за оговоренную плату и не отступающих ни при каких обстоятельствах, пока дело не сделано.
Теперь Убежище – цивилизованная планета, хотя наше социальное устройство – одно из самых необычных в известной нам Вселенной. За ним стоят Профессионалы. Бо́льшую часть заказов мы выполняем у себя дома, хотя отдельные специалисты высочайшей квалификации, включая меня, трудятся и в других местах. Наши услуги стоят дорого, и мы гарантируем результат.
Помимо того что это дает нашей планете приток ценной валюты, многие из нас видят в этой работе свою миссию. Возможность нести более высокую, с нашей точки зрения, форму морали в иные миры.
Даас подавил дрожь и попытался понять по лицу худощавого убийцы, шутит он или говорит серьезно.
– Как видите, – заключил Брек, – контракт будет выполнен в любом случае, даже если у вас пропала охота. Переходите к деталям.
Прежде чем отвечать, Даас принял успокоительное и запил стаканом бренди. Собеседнику не предложил.
– Насколько я понимаю, другого выхода нет, – сказал он. – Придется идти до конца. Вы должны выяснить, как Оталми это делает, какими ресурсами он располагает…
– Погодите, – перебил Брек. – Мне нужно знать все с самого начала. Кто такой Оталми?
– Бывший шеф тайной полиции. Он занимал этот пост лет десять, не меньше, и никому до него дела не было. А потом пошли странные вещи. Его людей начали назначать на высокие должности, в верхах стали ему покровительствовать. Восемь месяцев назад случился дворцовый переворот, а когда пыль улеглась, оказалось, что он теперь и есть глава государства. На нас пыталась напасть более сильная держава, так ее порвали в клочья. Мне докладывали, что у него там сидели шпионы на самом верху, – это была массовая измена! Похоже, по такой схеме он и действует.
Оталми – один из самых неприятных людей, каких я только встречал. Мозги у него имеются, в этом ему не откажешь, но к власти он мог пробиться разве что с помощью тайной полиции. Достаточно его узнать, чтобы возненавидеть. Однако же все новые и новые люди переходят на его сторону. Люди, в которых невозможно было усомниться. Мы подозревали, что их подменили биороботами или взяли под гипнотический контроль. Но это не так. Пленных исследовали буквально до последней клеточки и ничего не нашли. Им просто нравился этот человек, и они хотели на него работать. Их сознание не было повреждено.
Вот поэтому мы и подписали контракт с Профессионалами. Я и еще двое собрали деньги. Мы будем следующими, мы это знаем – если ничего не предпринять.
Брек слушал и бесшумно прохаживался по кабинету. Потом остановился у окна и посмотрел на раскинувшийся далеко внизу город Ангвис.
– Те двое. Кроме них, никто не знал, что я прилетаю?
– Нет. О существовании контракта было известно только нам троим. Но на этих людей можно положиться. Никто из них не стал бы болтать, если только…
– Вот именно. Если только не переметнулись, как многие до них. Предлагаю начать с того, чтобы вызвать их сюда и устранить предателя.

Первым вошел Трайн-Секци. Открыв дверь, он сразу увидел Брека, который сидел в ярко освещенном кресле. Но он не мог видеть искусственный дополнительный мозг, вмонтированный над глазами чужака. Этот мозг чутко следил за Трайн-Секци, отмечал и фиксировал каждый жест. Любое необычное движение было бы немедленно замечено.
Бизнесмен несколько секунд разглядывал человека в кресле, а затем повернулся к Даасу, сидевшему за столом:
– Зачем вы меня позвали?
– Профессионалы прислали своего человека, – согласно инструкции произнес Даас. – Он прибыл сегодня ночью.
Сразу восемь различных признаков указало на то, что Трайн-Секци почувствовал облегчение. Тело расслабилось, напряжение в руках исчезло. Брек все это отметил и угадал мысли бизнесмена еще до того, как тот заговорил.
Секретарша доложила, что явился Сайр Праймол. Третий человек, посвященный в тайну. Не успела она умолкнуть, как дверь открылась и Праймол вошел.
Вот он-то и был тот самый предатель. Когда увидел Брека, глаза едва заметно расширились. Он не остановился, с беспечным видом сунул руку в карман. Брек дождался, когда он выхватит пистолет, и только тогда вынул свой и выстрелил в руку.
Прежде чем осмотреть раненого, Брек осторожно закрыл дверь.
– Заставьте его говорить, – сказал Даас. – Пусть расскажет, почему перешел на другую сторону.
Бреку было достаточно одного взгляда на исказившееся лицо:
– От него мы ничего не узнаем. – Он покачал головой. – Мертв. Яд, по всей видимости. Похоже, был у него в зубной капсуле, раз так быстро сработал.
Трайн-Секци рухнул в кресло и хриплым голосом заказал себе спиртного из бара. Даас присоединился к заказу. Брек уже мысленно планировал следующий шаг:
– У вас найдется хороший косметический хирург?
– В этом же здании, – кивнул Антур Даас. – Один из лучших. Я позвоню и потребую убрать всех из операционной, чтобы вас никто не опознал. В организации наверняка есть и другие шпионы. Если уж до Праймола добрались, можно ожидать чего угодно.
Персональный лифт Дааса поднял Брека на больничный этаж. Даас показывал дорогу, и их шаги разносились эхом по всему коридору. Табличка на двери гласила: «Доктор Адлан Гриф». Они вошли.
Доктор Гриф оказалась молодой и весьма привлекательной женщиной. На миг Брек засомневался: красота и молодость, на его взгляд, мало соответствовали требованиям профессии. Эта мысль ушла так же быстро, как и появилась. Ему и не такие странности случалось видеть, когда он работал по другим контрактам.
– Ждите, когда я с вами свяжусь, – сказал он Даасу. – Я это сделаю, как только у меня появятся сколько-нибудь важные новости. А пока примите все возможные меры, чтобы в дальнейшем обезопасить нас от шпионов.
– Вы тот самый человек, которого разыскивает полиция, – отметила доктор Гриф, дождавшись, когда Даас выйдет.
– Тот самый. – Брек улыбнулся. – А вы тот человек, который помешает полиции меня найти. Сделайте мне скулы пониже и поуже. Челюсть хотелось бы расширить, а…
– Минутку, мистер безымянный преступник, – оборвала его Адлан Гриф. – Я здесь доктор, и я сама решу, что и как менять. А теперь идемте.
Она встала, и Брек откровенно залюбовался ее полными бедрами, девически тонкой талией и высокой грудью. Она слегка покраснела под этим пристальным взглядом. Когда Гриф поравнялась с Бреком, он остановил ее, подняв раскрытую ладонь. Наклонился к ней, так что их лица почти соприкоснулись.
– Я понимаю, что вы доктор, Адлан. Но лицо-то мое. Скулы у меня металлические и нижняя часть подбородка тоже. В носу и ушах пластиковые вставки. Я знаю, где они находятся и как это можно без труда изменить, что уже и делалось раньше. Как по-вашему, могу я помочь?
Его близость и глубокий голос заставили ее на миг утратить сдержанность. Он отметил, что с пятнами румянца на щеках она еще привлекательнее.
– Можете… Называйте меня, пожалуйста, доктор Гриф, – только и сказала она.
– Слушаюсь, доктор, – с улыбкой ответил он и пошел за ней в операционную.
Она приступила к работе, используя лишь хирургические аппараты и местную анестезию. Брек понаблюдал за ее умелыми действиями в зеркале и остался доволен. У нее была легкая, уверенная рука. Когда Гриф закончила, у него было новое лицо.
– Отличная работа, доктор Гриф, – поблагодарил он, пока она накладывала ему на лицо регенерационные аппликаторы. – Пожалуй, лучшая из всех, что я видел.
– Разумеется, – сухо отозвалась она.
Когда она оперировала, к ней вернулась уверенность, и в голосе уже звучала насмешливая нотка. Доктор вышла, и в ее походке чувствовалось больше женского, чем профессионального.
Под мягким воздействием аппликаторов Брек задремал. Последние мысли были приятными. В его работе неожиданно обнаружились симпатичные стороны.
В полночь он проснулся, оделся в темноте и вышел из здания – незамеченный и неузнанный.

Глава 2

Здание Бюро внутренней безопасности стояло в окружении товарных складов – островок света в море неосвещенных домов. БВБ. Тайная полиция. Главный штаб мятежа под руководством Оталми, прибравшего к рукам бразды правления. Каков бы ни был секрет, ключ к нему – в этом здании.
Стоя в темном дверном проеме, Брек наблюдал, как подъезжают и уезжают неосвещенные автомобили, как входят и выходят люди в черной форме. На его лице была кривая улыбка, неразличимая во мраке. Случалось ему биться над трудными задачками, но эта словно сама просилась, чтобы он за нее взялся.
Многие считали, что Профессионалы лишены человеческих чувств. Это была ошибка, за которую приходилось дорого платить. Своей молниеносной реакцией и сдержанной манерой он был обязан тренировкам. Но не только поэтому действовал столь эффективно – он знал, как мыслят и чувствуют другие люди. Его собственные эмоции никуда не делись, просто годы практики приучили тщательно их контролировать. В частности, никуда не делся страх – на мгновение Брек ощутил его холодок. «С надпочечниками все в порядке», – подумал он и снова улыбнулся.
Через час наступил удобный момент, которого ждал Брек. Сотрудник БВБ, один – и пешком. Он прошел мимо, Брек выскользнул из проема и двинулся следом. Когда они свернули за угол, внезапный бесшумный удар свалил полицейского с ног.
Оставив связанного, с кляпом во рту, в запертом складе, Брек двинулся к ярко освещенному зданию БВБ. «Еще одна форма, – подумал он. – Уже вторая, украденная за сегодняшний день. Как и в большинстве культур, где власть сосредоточена в одних руках, здесь обожают форму. Она вызывает уважение – в гораздо большей степени, чем тот, кто ее носит». Слегка размахивая руками, держа спину прямо, он поднялся по ступенькам крыльца в здание полиции. В первый миг открывшееся перед ним зрелище вызвало недоумение – длинный холл, полный людей в мундирах. Потом мозг стал вычленять отдельные секции: «Пропускной пункт на входе… узел связи… прием рапортов… пост охраны…»

Неподалеку от узла связи он заметил то, что искал, – место, где можно спокойно посидеть. Три ряда скамеек возле пропускного пункта на выходе, там ждали человек тридцать сотрудников. Кто читал, кто разговаривал, а некоторые просто спали. Связные – что ж, сейчас к ним прибавится новичок. Сделав круг, чтобы подойти к скамейкам сзади, Брек приблизился прогулочным шагом и сел.
К краденой форме была прицеплена небольшая сумка. Брек открыл ее и стал заинтересованно разглядывать стандартный набор. Одновременно наблюдал за окружавшими его людьми, чтобы не пропустить, если вдруг кто-то заинтересуется его особой. Только один из полицейских посмотрел в сторону Брека – среагировал на движение. Едва взглянул и тут же отвел глаза. Брек выждал, убедился, что никому нет до него дела, и только тогда снова занялся осмотром помещения.
Он сразу заметил, что приемная надежно изолирована от остального здания. Во все стороны вели двери, каждая находилась под охраной – как живой, так и электронной. Изучив их по очереди, он пришел к заключению, что наиболее интересна дверь в тюремный блок. Охранники входили и выходили оттуда довольно часто, и партии арестантов тоже. Одеты тюремные охранники были в точности как и он. Когда в главный вход ввели новую группу спотыкающихся, перепуганных людей в штатском, он небрежно двинулся навстречу. Возглавляло и замыкало колонну по одному охраннику. Брек прошел параллельно колонне арестованных, пока они не скрыли его от замыкающего. Когда эти люди приблизились к дверям тюрьмы, охранников стало трое.
Все оказалось проще простого. Никто из конвоиров его ни о чем не спросил, арестованные – тем более. Когда они проходили через дверь, стоявший возле нее полицейский кивнул, и Брек кивнул в ответ. Все вошли, и дверь за ними с лязгом захлопнулась. Длинный коридор с металлическими стенами тянулся вдаль. В конце его была еще одна дверь.
Первый охранник что-то крикнул, и дверь распахнулась. Проходя, конвоир коснулся привинченной рядом красной пластинки. Брек вталкивал в дверь арестованных и подозрительно поглядывал на пластинку. Никаких признаков, по которым можно догадаться, для чего она служит. Он решил не обращать внимания. Твердой поступью вошел в дверь.
Полицейский, стоявший с той стороны, остановил его:
– Эй, капрал! А палец кто прикладывать будет? – Он махнул рукой в сторону пластинки.
У Брека было два выхода: свалить полицейского и побежать или приложить палец к пластинке. Никакой результат второго варианта не мог оказаться хуже, чем нападение на полицейского. Может, ничего и не случится. И он выбрал этот путь.
Все эти наблюдения, размышления и выводы заняли ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы обернуться к пластинке.
– Виноват, – сказал он. – Забыл просто.
Он прижал палец к пластинке, и тревожные сирены пронзили огромное здание из конца в конец.
Полицейский встрепенулся, вскинул пистолет, держа палец на спусковом крючке. Но все же случившееся было для него неожиданностью, а для Брека – нет. Эта разница в скорости реакции – на микроскопическую долю секунды – решила дело. Они выстрелили почти одновременно, но пуля полицейского ушла в потолок, не причинив вреда, – он был уже мертв, когда нажимал на спуск. Дверь за спиной Брека захлопнулась, замок сработал автоматически.
«У них есть мои отпечатки пальцев, – подумал он, – должно быть, в шаттле сняли. И похоже, меня ждали здесь, раз так быстро подняли тревогу. Как же теперь выбраться?»
Еще раздумывая над этим, он кувырком ушел в сторону. Вспышка ударила туда, где он только что стоял. Его ответный выстрел убил полицейского. Брек вжался в пол и оглядел помещение, готовясь драться дальше.
Он находился в конце комнаты, больше похожей на коридор, ведущий к металлической двери. Та была наверняка заперта на замок. Не меньше дюжины арестованных успели войти, прежде чем она захлопнулась. Двое лежали на полу, раненные в перестрелке. Их стоны заглушал истошный вой сирен.
Это был тупик. Несмотря на всю подготовку, Брек не знал, что делать; на лбу выступила испарина, ладонь, сжимавшая рукоятку пистолета, тоже увлажнилась. Он тщательно вытер ее о форменные брюки и усилием воли взял тело под контроль. Выход из ситуации есть, нужно только его найти.
К правому бедру прижималась плоская коробочка с мини-гранатами. Брек вытащил ее и тут краем глаза заметил какое-то еле уловимое шевеление на стене. Открылась прорезь, в нее просунулся ствол. Не успел стрелок прицелиться, как Брек метнул в стену гранату величиной с горошину. Раздался громкий хлопок, образовалось плотное облако дыма. Ствол рыскал в слепящем дыму, пули летели наугад.
После второй гранаты, брошенной в другой конец помещения, видимость пропала окончательно. Неразличимый в дыму, Брек отполз к дальней стене и стал продвигаться вперед по сантиметру, пока его пальцы не наткнулись на одну из запертых дверей. Плотно прижавшись к ней, он осторожно простукал, пока не определил то место, где скрывался автоматический замок. Еще одна граната выкатилась из коробочки на ладонь. Она была на липучке, которая сразу приклеилась к металлической поверхности. Брек сдвинул ногтем запал с полуторасекундной задержкой и бросился на пол.
Взрыв был оглушительный, совершенно не соответствующий размеру гранаты. Дверь, пробитая и покореженная, распахнулась. По коридору ползли струи дыма. Двое полицейских бежали к открытому проему, стреляя в темноту. Брек вырубил обоих и выскочил из комнаты.
Удача была на его стороне. Дверь, которую он взорвал, вела, как оказалось, в офисную часть здания. Несколько ночных ламп отбрасывало длинные тени вдоль пустого коридора. Брек бежал, не стараясь приглушать шаги, пока не убрался подальше от места взрыва.
Когда сирены внезапно смолкли, Брек понял: началась облава. Он замер и напряженно вслушался. Справа доносился тяжелый топот бегущих ног. Неслышно, будто струйка дыма, он скользнул в противоположном направлении. Стараясь не приближаться к дверям, чтобы автоматика не засекла его местоположение, шел так быстро, как только мог.
Свернув за угол, он едва не столкнулся лоб в лоб с полицейским. Тот, должно быть, услышал его шаги, поскольку стоял с пистолетом на изготовку, и выстрелил, едва Брек показался из-за угла. Жизнь Бреку Профессионалу спасло только то, что он моментально бросился на полицейского. Уже в прыжке нарвался на пулю, она чиркнула по спине. Тут же его тело врезалось в противника, у того из рук вылетело оружие.
Полицейский был хорошо обученным бойцом, но со змеиной быстротой Профессионала тягаться не мог. Первый же его удар был с легкостью отбит, затем сильная рука сжала его руку, будто тисками, и заломила за спину. Он охнул от боли. Брек ослабил нажим, но держал крепко.
– Не кричать и не дергаться, – предупредил он. – А теперь веди меня в кабинет Оталми самым коротким путем.
С этими словами он выпустил на ладонь нож и приставил его к горлу противника. Быстрым извилистым движением нож прошелся по шее. Лезвие лишь слегка рассекло кожу, но ощущение было такое, будто горло перерезали. Полицейский содрогнулся и попытался отодвинуться.
– Не надо… хватит! – выдавил он. – Я проведу. Поверьте…
Верить ему Брек не собирался, но без проводника обойтись не мог. А парень, кажется, достаточно напуган. Может, и приведет куда надо, не заманит в ловушку. Когда тебя ищут все до последнего человека в этом огромном здании, лучше действовать как угодно, чем просто ждать. Они пошли по коридору.
Огромная панель отодвинулась от одного прикосновения полицейского. За ней был спиральный лифт, он штопором уходил куда-то вверх. Они вошли в кабину. Вокруг никого не было видно. Лифт равномерно подрагивал, унося их ввысь.
– На каком этаже кабинет Оталми? – спросил Брек, заметив цифры, медленно проплывавшие перед ними.
– На последнем. Номер восемьдесят пять.
Брек ткнул в основание шеи рукояткой ножа, и проводник упал без чувств. Проку от него больше не было, он мог только помешать Профессионалу.
На двадцать шестом этаже в лифт шагнул еще один полицейский, и Брек уложил его бесчувственное тело рядом с первым. Больше никаких происшествий не случилось, и на верхнем этаже он ударом ноги распахнул дверь и вытащил обоих охранников из лифта.
Брек побежал по коридору, бросая взгляды на каждую дверь. Одна была много больше остальных и богато украшена. Он влетел в нее и пригнулся, держа пистолет наготове.
Это был кабинет Оталми, но пустой.
Брек упал на пол, перекатился в сторону, и тут раздался смех. Комната была по-прежнему пуста, но на телеэкране появился человек – толстый, уродливый, с цепким взглядом, крививший лицо в злобной ухмылке.
– Наконец-то, – проговорил человек на экране, – Профессионал наш пожаловал. Когда мне доложили, что ты выскочил из первой ловушки, я уехал из города. Вернусь, как только с тобой будет благополучно покончено, – и ждать этого уже недол…
Выстрел разнес вдребезги и экран, и скрытый за ним механизм. Урод не мог быть никем иным, как Оталми. Весь этот разговор нужен был ему только для того, чтобы отвлечь Брека, пока не прибегут полицейские. Выстрел в экран прервал его речь и уничтожил трубку сканера. Остается маленький шанс уйти, если полицейские не знают, где искать Профессионала.
Выйдя в коридор, Брек заставил себя постоять неподвижно и сориентироваться. С того момента, как вошел в здание, он столько раз менял направления, что теперь не знал, куда идти. Один за другим восстанавливал в памяти повороты, пока не понял, где находится. Его мозг напряженно работал, в ушах звучал визг приближающегося лифта. Сдерживать панику становилось все труднее. Но торопиться нельзя. Времени хватит только на одно решение. Если оно окажется ошибочным – ему конец.
Пробежав по коридору, он влетел в дверь – кажется, ту самую, что ему нужна, – и услышал, как сзади открылась дверь лифта. Когда он повернулся и оглядел комнату, на секунду его охватила паника. Здесь не было окон. Зато имелась дверь в стене напротив, и он бросился туда. За ней находилась еще одна комната, с огромным окном. Стекло было впаяно в раму, и Брек высадил его пулями. Внизу, в нескольких сотнях футов, лежала крыша другого здания.
У Профессионалов имеются особые приспособления. Их эффективность, разумеется, зависит от того, в чьих руках они находятся. Брек предпочитал полагаться на собственные рефлексы, но и ему не раз пригодились эти изобретения. Сейчас, похоже, именно такой случай.
Осторожно, но быстро он отстегнул и вытащил «паука» – плоский черный прибор чуть больше ладони; на одном конце петлеобразная рукоять, на другом – тонкий наконечник с отверстием. Он нажал кнопку, и из отверстия показалась нить.
Первые несколько ярдов нити были покрыты клейким веществом, совсем как у паутины. Осторожно, чтобы не задеть себя, Брек обмотал ею оконную раму. В «пауке» прятался резервуар с жидким пластиком, который выделялся из тонкого отверстия при нажатии. Жидкость моментально застывала в почти невидимую нить исключительной прочности.
Осторожно держа прибор подальше от себя, Брек встал на подоконник. Крепко ухватившись левой рукой, спустился из окна и повис на пальцах. Затем с необычайной осторожностью подался в сторону, держась теперь одной правой рукой. Нить натянулась, но выдержала. Разжав левую, он качнулся над черной бездной и повис на волокне, которое было тоньше самой тонкой нитки.
Начав равномерно спускаться, он передвинул регулятор на последнее деление. Громко зажужжал насос, и нить стала разматываться с максимальной скоростью – почти ярд в секунду. Бесшумно и неуклонно он падал в темноту.
Спуск был похож на страшный сон. Рука скоро занемела, и Брек осторожно перехватил прибор другой рукой. Дважды на пути попались освещенные окна, приходилось откачиваться по длинной дуге в сторону, отчего нить натягивалась еще сильнее. И с каждой секундой напряжение росло. Это только вопрос времени, когда враги заметят разбитое окно. А потом заметят и Брека – и перережут нить!
Изменить ситуацию он был не в силах, а потому заставил себя не думать об этом. Стена ярд за ярдом убегала вверх.
Внезапный рывок за ручку был первым признаком того, что его способ побега раскрыт. Он испытал мрачное удовольствие при мысли, что тот, кто пытался вырвать у него нить, наверняка изрезал себе ладонь. Волокно такое тонкое, что остротой может поспорить с любым ножом.
Тьма внизу оставалась все такой же непроглядной. Он не знал, где крыша соседнего здания – в десяти футах под ним или в ста. У него всего несколько секунд, пока кому-нибудь не придет в голову самое простое – перебить нить выстрелом.
Едва он об этом подумал, как над ним что-то беззвучно вспыхнуло и паутина лопнула. Он изо всех сил отшвырнул «паука» как можно дальше, чтобы не запутаться в падающей нитке. Расслабил тело, согнул ноги в коленях и приготовился к удару.
Чувство времени на этот раз его подвело. Показалось, что падение длится бесконечно. А потом его едва не размазало по крыше. Пластиковые плитки прогнулись, одна треснула под его весом. Не самая мягкая посадка, однако могло быть и хуже. Ушиб силен, но, кажется, кости целы.
Брек кое-как высвободил ногу и захромал к выходу. Он ни в коей мере не может считать себя в безопасности, пока не уберется на достаточное расстояние от здания БВБ.
Когда он спрыгнул на землю, люди в форме уже выбегали толпой из ближайших дверей. Одна полицейская машина как раз остановилась у обочины, водитель выбирался из нее. Брек выстрелил первым и переступил через дымящийся труп. Бронированный корпус машины принял на себя предназначенные беглецу пули. Опасность миновала. Пока организовали погоню, он был уже далеко.
Бросив полицейскую машину, он короткими перебежками вернулся в здание «Коммунального энергообеспечения».
Только теперь, оказавшись за массивными надежными стенами, Брек позволил себе поддаться усталости. Она была почти непреодолимой. Пришлось на минуту прислониться к стене и дождаться, когда пройдет дрожь. Затем медленно, спотыкаясь, он направился в операционную доктора Адлан Гриф.
Когда Брек распахнул дверь, Адлан сидела за столом. Она подняла голову и улыбнулась.
– Рада вашему благополучному возвращению. Входите, – махнула она свободной рукой.
На долю секунды три пальца на ее поднятой руке – средний, безымянный и мизинец – прижались к ладони, а большой оттопырился. Известный уже много столетий знак, и по сей день означающий «пистолет». Другой мог бы не заметить этого мимолетного жеста или не понять его смысла. Адлан рассчитывала на молниеносную реакцию Профессионала и не ошиблась.
Брек не пошел дальше, а вместо этого с силой врезался всем телом в полуоткрытую дверь. Больше в этом кабинете спрятаться было негде. Раздался тяжелый удар и дикий крик.
Пока прятавшийся не опомнился, Брек заглянул за дверь.
Антур Даас поднимал пистолет, выпавший у него из руки. Брек врезал ему сбоку по голове и с мрачным удовлетворением увидел, как толстяк сполз на пол.
– Что это значит? – спросил Брек.
– Ума не приложу. Он пришел около часа назад и спрятался за дверью. Сказал, что застрелит меня, если я только попробую вас предупредить.
– Зачем же вы предупреждали? Он ваш начальник. Разве вы не должны выполнять его приказы?
– А вы разве не рады, что я не выполнила? – невесело хмыкнула она. – Я не послушалась, потому что он какой-то… не такой. Ведь я сама обследовала тех, кто перешел на сторону Оталми. И он сейчас вел себя очень похоже. В конце концов, вы единственный, кто может нам помочь, если мы еще собираемся воевать.
Она встала и подошла взглянуть на лежавшего без сознания человека.
– Мной двигал, пожалуй, еще и научный интерес, – добавила она. – Вчера Даас был на одной стороне, сегодня уже на другой. Так, может быть, теперь наконец удастся узнать, как это делается.
Она повернулась к Бреку – улыбающаяся, взволнованная. Это был ученый как он есть – и женщина как она есть. Почти невольно он шагнул вперед и обнял ее. К усталости человека, чудом ушедшего от гибели, примешивалась благодарность за то, что ему спасли жизнь. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она запрокинула голову и улыбнулась. Когда его тело настойчиво прижалось к ней, она крепко обхватила его руками. Ее ладони больно задели рану на плече, но он этого даже не ощутил – все заслонило совсем иное чувство.

Глава 3

Он не сразу вспомнил, что надо бы запереть дверь. Адлан перевязала ему рану, а потом помогла перетащить огромное тело Антура Дааса в операционную.
Пока они все отмывали и надевали стерильные халаты, Адлан изложила свою версию:
– Эти люди, которые вдруг ни с того ни с сего переметнулись на сторону Оталми, – их не могли подменить. В физическом смысле они остались совершенно теми же, что и прежде. Изменилось их отношение к человеку, которого они до сих пор ненавидели. Это может означать только одно: на мозг было оказано какое-то воздействие. Но раньше я проводила исследования через несколько дней после случившегося, а теперь у нас есть Даас. С ним перемена произошла в течение последних суток.
Она говорила, а руки уверенно бегали по кнопкам настройки комплексного управления вспомогательных аппаратов. Голова Антура Дааса была чисто выбрита и вытерта насухо. За анестезиологическим аппаратом и белыми занавесками его было почти не видно. Торчала только розовая макушка. Адлан установила в нужную позицию микроскоп дальнего действия и всмотрелась в окуляр.
Почти сразу же она ахнула и поправила фокус. Когда врач подняла голову, на лице была улыбка.
– Погляди. Найти оказалось куда легче, чем я ожидала. Я, правда, догадывалась, где следует искать.
Брек смотрел в микроскоп, все еще ничего не понимая.
– Похоже на проволочку, вживленную в скальп, – заметил он.
– Погоди минутку, сейчас поймешь.
Адлан протерла нужное место анестетиком и сделала микроскопическим скальпелем крохотный надрез. Еще несколько секунд искала подходящий инструмент. Наконец выбрала нужный, с острым крючком на конце, похожий на инструмент дантиста, только уменьшенный во много раз. С чрезвычайной осторожностью подцепила им проволочную петельку. Только один раз отвлеклась, чтобы вытереть кровь, мешавшую смотреть. Крючок вошел в петлю, и Адлан уверенным движением потянула за нее.
Из-под кожи вышла длинная тонкая проволока. На конце у нее была крошечная трубка, не толще карандашного грифеля.
– Вижу, – сказал Брек, – но яснее не становится. Что это за штуковина?
Адлан открыла рот, чтобы ответить, но в тот же миг за дверью раздался грохот.
– Другой выход есть? – быстро спросил Брек.
Она сунула трубочку в карман, все такая же спокойная и уверенная.
– Только аварийная капсула. Машина, на которой можно спуститься в подвал.
– Будем надеяться, о ней не знают, – проговорил Брек, пока они бежали к люку.
Он открыл люк. Готовая к работе капсула была обшита защитными подушками, и места там едва хватало на одного. Пока Адлан открывала рот, чтобы возразить, Брек уже схватил ее железной рукой и втолкнул в капсулу. На долю секунды перед ним мелькнуло ее испуганное лицо, он нажал кнопку и захлопнул люк. Капсула со стремительно удаляющимся ревом понеслась вниз.
Пока она возвращалась, огромная толпа полицейских, высадив дверь, ввалилась в комнату. Когда капсула приглашающе распахнула двери, Брек пытался подняться с пола. В капсулу вскочил полицейский сержант. Назад он вернулся мертвым.
Брек к тому времени уже потерял сознание.

Открыв глаза, он обнаружил себя привязанным к специальному креслу для допросов. Напротив, в другом конце комнаты, небрежно развалившись, сидел повелитель планеты Дабх IV.
– Очень рад знакомству, – проговорил Оталми. – Мне всегда было любопытно, что это за Профессионалы такие. Очень рад убедиться, что вы ничем не отличаетесь от прочих людей. Может быть, вы чуть получше – так и быть, признаю. Но со мной вам не тягаться.
Шеф тайной полиции был маленького роста, толстый и безобразный. Сидел и прихорашивался, как райская птичка. Просто невероятное самомнение. Глядя на эти мясистые мокрые губы и холодные желтые глаза, Брек понял, что смерть неизбежна.
– Я поступлю с тобой великодушно. – Оталми улыбнулся и стал еще больше похож на злобного карлика. – Ответишь на мои вопросы – отпущу на свободу.
– Не трудись так глупо врать. – Брек откашлялся и плюнул Оталми прямо в лицо. – От меня ты ничего не узнаешь.
В его голосе не слышалось никакой похвальбы, это была простая констатация факта.
Вытирая лицо платком, Оталми был бледен от бешенства. Потом он с неописуемой бранью бросился на Брека и стал молотить его по лицу костистым кулаком. Брек не пытался уклониться, только глаза закрыл. Натолкнувшись на такое безразличие, злоба Оталми поутихла, и вскоре он прекратил бессмысленное избиение. Тяжело дыша, отступил и потряс окровавленным кулаком перед разбитым лицом Брека:
– Ты за это заплатишь! И еще как заплатишь! Пытать я тебя не буду: физическая боль – это пустяки. Сейчас узнаешь мой маленький секрет, тот самый, за которым охотился. Ты станешь моим человеком, моим рабом и с радостью исполнишь все, что я прикажу. А потом я отправлю тебя назад, в твой мир, чтобы уничтожить и его, и всех твоих друзей. Но не тебя самого – я хочу, чтобы ты жил и помнил о содеянном.
Эти слова скользили мимо сознания Брека, почти не задевая его. Он был занят единственной оставшейся ему важной задачей – как быстрее покончить с собой. Ни на секунду он не усомнился в силе и власти стоявшего перед ним злобного человечка.

Полицейские свое дело знали и шанса Бреку не оставили. Кресло вкатили на электрическую тележку. Один полицейский управлял, второй шел рядом. Тележка ехала все дальше вглубь огромного здания. Прикованный к креслу за руки, ноги и шею, Брек вынужден был сидеть неподвижно. На нем была все та же краденая полицейская форма, но почему-то он себе казался совершенно голым. Там, где были спрятаны инструменты, больше ничего не ощущалось, – должно быть, все нашли. На миг появилась надежда, что Оталми будет рядом, когда станут открывать коробку с гранатами. Там нужно ввести комбинацию цифр, одну из двадцати трех возможных. Любая из двадцати двух оставшихся взорвет все содержимое коробки разом.
В лифт, затем дальше по коридору. Дорогу он не запоминал – ему ведь по ней не возвращаться. Двери открывались и закрывались, сверху бил яркий свет. Стены были стерильно-белыми. Каталка въехала в последнюю дверь и остановилась. Это была, несомненно, операционная.
Все, конец. Брек это понимал. Устройство, которое Адлан извлекла из головы Антура Дааса, было вживлено хирургическим путем. Вероятно, в этой самой комнате. Теперь то же проделают и с Бреком, и он не сможет ничего предпринять. Ни умереть, ни еще как-то помешать Оталми.
Кресло опустили на пол возле операционного стола, и вокруг столпились полицейские. Сейчас будет момент, когда пленника отстегнут от кресла перед тем, как привяжут к столу. Полицейские знают об этом не хуже его, они уже начеку. Но это последний шанс, и Брек его не упустит.
Пока один из полицейских, нагнувшись, возился с механизмом кресла, Брек окинул комнату взглядом. Дверь заперта, значит снаружи никто не войдет. Врач уже в помещении, он ждет, когда подготовят пациента. Медсестра стоит спиной, склонившись над столиком с инструментами. Восемь против одного.
Двое полицейских расстегнули оковы. Брек не сопротивлялся, когда его подняли на ноги, – выжидал наилучшего момента. Быстроту его реакций подхлестывало понимание: сейчас или никогда. Пока он наблюдал за охранниками, до него не сразу дошло, что медсестра повернулась к ним лицом.
С лучевым пистолетом в руках. И это была не медсестра, а доктор Адлан.
Брек не тратил время на поиски объяснения – сразу перешел к действию. Он видел, как Адлан направила пистолет на полицейского справа от него. Едва она нажала на курок, он рванулся. Из ствола вылетела плотная струя огня, и двое полицейских погибли на месте. В то же мгновение Брек бросился на оставшихся. Это была короткая, ожесточенная борьба с заранее предрешенным исходом. Брек схватился с четырьмя полицейскими, чтобы те не смогли взяться за оружие. Один из них вырвался. Не успел он вытащить пистолет из кобуры, как был убит. Адлан невозмутимо стояла подле клубка дерущихся, целилась и ждала благоприятного момента, чтобы выстрелить.
Локоть Брека врезался полицейскому под челюсть, и тот упал. Пистолет выплюнул струю огня, и теперь на полу лежал труп.
Адлан подошла ближе и застрелила еще одного, а Брек тем временем сломал другому шею.
Безупречно чистая операционная теперь походила на скотобойню: остывающие тела, кровь ручьями на белом полу. Брек взглянул на хирурга – тот так и стоял у операционного стола. Во время схватки он ни разу не шелохнулся.
– А с ним что? – спросил Брек, кивнув в его сторону.
– Это наш друг, – сказала Адлан. – Доктор Тирфор. Хотя он и служит у Оталми цирковым тюленем, но все же впустил меня сюда. Когда я поняла, что полицейские тебя схватили, сразу побежала к нему – решила, что только так смогу помочь. Он один из лучших нейрохирургов в Ангвисе. Я догадалась, что тебя привезут к нему.
Доктор Тирфор не пытался вставить слово в разговор. Глаза у него были опущены, он слегка дрожал. Брек окинул его беглым взглядом и принял решение.
– Займитесь моим лицом, – велел он. – А потом уйдем отсюда тем же путем, каким ты пришла. Вряд ли у нас много времени.
Адлан и доктор Тирфор вдвоем наскоро обработали повреждения. Раны торопливо залатали, обесцвеченные синяки исчезли под тонким слоем искусственной кожи.
Форменная куртка Брека уже никуда не годилась – рваная, вся в крови. Не теряя времени, он скинул ее и натянул другую, забрав ее у полицейского со сломанной шеей. Горсть острых как бритва скальпелей сунул в боковой карман.
– Идем.
Доктор Тирфор, ни слова не говоря, повел их по извилистым коридорам и спиральным лестницам, уходящим глубоко под землю. Минуя полицейских, Брек сжимал в руке скальпель, однако все прошло гладко. Последняя автоматическая дверь вела в гараж. Заспанный человек за пультом управления, зевая, поглядел на них.
– За машиной своей пришли, док? – спросил он наконец.
Доктор Тирфор кивнул, и оператор набрал цифровой код на панели. Через минуту спустился лифт, и машина подкатила к пропускному пункту.
– Давайте пропуска.
Он протянул руку… а потом он сидел, ошеломленный, и таращился, не веря глазам, на блестящий металлический предмет, проткнувший его кисть насквозь, и на медленно стекающие капли крови.
– Видишь, как просто? – Наклонившись ближе, Брек приставил второй скальпель к его лицу. – Я могу воткнуть его в сердце – это не труднее, чем в руку. И воткну, если что-то сделаешь не так.
Оператор был не дурак и не трус, но эта внезапная жестокость ввергла его в полнейшую растерянность, на что и делался расчет. Раненый смог только кивнуть, не сводя глаз с кровоточащей ладони.
– А теперь, – приказал Брек, – медленно повернись и здоровой рукой покажи, как открываются ворота или что там еще, чтобы нам выбраться отсюда.
Дрожа от пережитого ужаса и боли, оператор показал на кнопку. Брек наклонился, чтобы прочитать надпись под ней: «Снятие блокировки – выезд». Похоже, она самая.
– Нажми. Если произойдет что-то не то – тебе конец.
Похоже, кнопка была правильная. Брек подождал несколько секунд, а затем оглушил оператора ударом по затылку. Через мгновение Брек уже сидел в машине, и они катили по наклонному выезду, Адлан – за рулем. Последний поворот – и впереди тяжелые ворота. Запертые.
Адлан не притормозила, так и ехала на них. Должно быть, при приближении автомобиля сработала автоматика – дверь медленно открылась. Вскоре они оказались на свободе.
Отъехав подальше от здания полиции, они оставили машину на дороге вместе с доктором Тирфором. Тот вцепился в руку Адлан и впервые заговорил:
– Не бросайте меня. Помните, вы обещали. Я сделал все, как вы просили: провел вас в здание и помог уйти. Теперь дайте антидот. Яды-однодневки крайне опасны. У нас был уговор… вы обещали.
– Какой антидот, доктор? – Адлан улыбнулась, глядя на перепуганного Тирфора. – О чем вы?
– Не шутите со мной, – взмолился доктор Тирфор. – Та инъекция, что вы мне сделали… яд. Я не хочу умирать…
– Это была дистиллированная вода, доктор. Действует не хуже яда, когда у человека совесть нечиста. А теперь не отнимайте у нас время и постарайтесь убраться подальше. Оталми наверняка будет охотиться за вами, так же как и за нами.
Доктор хрипло выругался, автомобиль рванул вперед и пропал из виду. Брек взглянул на Адлан с еще большим уважением. Эта женщина была достойна восхищения Профессионала. Он молча пошел за ней. Она остановила такси-робота и назвала адрес.
Пересекая спящий город, они молчали. Уже почти светало, на небе блеснул первый луч зеленого солнца. Они укрылись за каким-то монументальным строением из белого камня.
– Это университет, – прервала молчание Адлан, – и в нем работают друзья. Правительство было коррумпировано еще до того, как Оталми пришел к власти. Мы создали организацию, преимущественно из научных работников, чтобы законными путями выступать против угнетения. Теперь, разумеется, врагом стал Оталми. Здесь мы в безопасности.
У Адлан были ключи, и она знала, куда идти. В этот ранний час они никого не встретили. Доктор провела Брека в физическую лабораторию, а оттуда в помещение, где стоял гигантский атомный реактор.
Когда она отпирала замок на двери, Брек не остановил ее, но не мог не спросить:
– Если зрение меня не подводит, на двери висят таблички: «Осторожно, радиация» и «Не входить». Есть о чем беспокоиться?
– Не особенно. В том-то и вся прелесть этого укрытия. Настоящий реактор на десять футов ниже, а тут осталось место для совершенно безопасной комнатки. Уверена, нас никто не потревожит.
Они вошли, и Адлан заперла тяжелую дверь. Это было длинное помещение с голыми бетонными стенами и минимумом мебели. Брек рухнул на койку и впервые за многие часы позволил себе расслабиться.
– Если не возражаешь, я хотел бы узнать, что ты нашла у Антура Дааса в голове? Похоже, это и есть ключ к проблеме.
– Именно так, – подтвердила она, усаживаясь рядом. – И это настолько очевидно, что хочется дать себе пинка за недогадливость. Это устройство – всего-навсего микроскопический радиоприемник с антенной. Он принимает записанное на пленку сообщение, которое повторяется снова и снова. Прежде чем ехать за доктором Тирфором, я завернула домой и прослушала. Вот оно: «Оталми мой друг… мой лучший друг… Я готов на все ради Оталми… я предан Оталми…»
– Все равно непонятно. Как такая чепуха может кого-то убедить?
– В этом-то и опасность. Убедить она может кого угодно – если знать, куда ее поместить. Сообщение поступает напрямую в мозг, в центр мотивации. Раньше его называли «эго». Часто говорят, что человек не рациональное животное, а рационализирующее. Так было всегда. Сначала нам чего-то хочется, а потом мы находим обоснования своим желаниям. Эта машинка меняет точку зрения человека. Внушает его эго, то есть бессознательному, симпатию к тирану – а сознание находит объяснение этой перемене. Мощное оружие, с ним почти невозможно бороться.
– А мы не будем с ним бороться, мы его уничтожим. И условия моего контракта будут выполнены.
Пока Брек говорил, Адлан положила голову ему на плечо. Таким естественным было это превращение из ученого в женщину. Он коснулся рукой ее мягких волос и почувствовал тепло бедра, прижавшегося к нему. Без единого слова их губы соприкоснулись.

Глава 4

Они спали, пока не восстановили силы, затем приготовили грандиозный завтрак. Адлан переговорила с кем-то по телефону и узнала, что в поисках беглецов уже весь город перевернули вверх дном. Ни один из них не возражал против этого вынужденного заточения. Только через четыре дня они задумались о том, чтобы покинуть укрытие.
– Ну вот, – сказала Адлан, нажав кнопку завершения разговора, – активные поиски прекратились, теперь можно выбираться из города. Но что мы будем делать? Что мы можем сделать – вдвоем против всего мира?
– У меня есть идея. Стоит попробовать, если только ты не придумала чего-нибудь получше.
– Ну, значит, у тебя на одну идею больше, чем у меня. Я слушаю.
– Думаю, только логика может привести нас к Оталми. Этот мир изуродовали хуже некуда, но он еще не совсем лишен адекватности. Прежде всего – мы знаем, что существует машина, транслирующая сообщение, которое ловят эти приемнички.
Адлан кивнула.
– Наверняка есть еще и какие-то вспомогательные приемо-передающие устройства, которые принимают сигнал и ретранслируют. Но их можно не учитывать. Головой ручаюсь, главный передатчик один, и он находится не в этом городе.
– Пока что все ясно, – сказала Адлан. – Но почему ты думаешь, что он не в Ангвисе?
– Не может он быть в Ангвисе. Единственное безопасное место здесь – здание БВБ. Нанеся туда визит, я не застал Оталми, и его, по всей видимости, не очень-то взволновало мое появление. Главное – его там не было. Он звонил по видеофону в свой кабинет из безопасного укрытия. Уверен, что и передатчик там же.
– Но как мы найдем Оталми? У нас нет ни малейшей возможности отследить его перемещения.
Брек взял с полки лист бумаги и стержень и стал быстро чертить:
– Оталми подвела самоуверенность. Когда он появился на экране, мне вполне хватило времени, чтобы хорошенько его разглядеть. За спиной у него было большое окно, и в нем виднелись горы. Вот очертания гор и их сравнительная высота. – Он закончил рисунок и показал ей. – Ты, кажется, говорила, что мы в университете?
Адлан кивнула, все еще недоумевая.
– Здесь должен быть факультет геодезии, – продолжал он. – Надеюсь, и хороший специалист, сочувствующий нам, найдется. Уверен, он разыщет место на планете, где прячется Оталми.
У профессора Кости было птичье лицо и рассеянный взгляд. И еще он был лучшим геодезистом в этой системе планет. Кости задал Бреку несколько вопросов, тщательно измерил рисунок и вышел. Через три часа он вернулся с картой Дабха IV:
– При всей небрежности вашего чертежа я все же идентифицировал вероятное местоположение. Даже сделал поправку в десять процентов на возможные погрешности – и все равно выходит тот же результат. Я отметил участок вот здесь, на подробной карте. – Он показал красный кружок. – Это горы Консисо, примерно в двухстах километрах к северу отсюда.
Брек нетерпеливо схватил карту и постучал по кружку пальцем:
– Похоже, туда не так уж трудно добраться. Холмы не слишком высокие. Но там должна быть мощная охрана.
– Напротив, – сухо произнес профессор Кости. – Я взял на себя смелость проконсультироваться кое с кем, прежде чем нести вам карту. С людьми, которые по роду своей деятельности знают такие вещи. Им уже давно известно об этом месте. Они полагают, что там находится военный объект, потому что вокруг плотная сеть охранных систем. Туда невозможно проникнуть, они уже потеряли несколько человек при попытках.
– Думаю, способ найдется. – Брек едва заметно улыбнулся. – Если поискать хорошенько.
Это оказалось сложнее, чем он ожидал. Он переговорил с опытными агентами, которые уже побывали вблизи объекта и выяснили, как он охраняется. Оборонительные сооружения спланированы тщательнейшим образом, там есть все, от обыкновенной сигнализации до минных полей и пушек.
Три дня ушло на обсуждения и изучение фотоснимков, пока он не обнаружил слабое – по его понятиям – место в системе защиты.
Адлан застала его за упаковкой оборудования для прорыва через охранную систему.
– Я пойду с тобой. И как бы ты меня ни отговаривал, это бесполезно.
– Хорошо, подберу тебе снаряжение.
Это был не тот ответ, какого она ожидала. Адлан даже ахнула и не сразу нашла слова.
– Вот так просто? Без всяких возражений?
– Не жди от меня банальных речей, принятых в вашем обществе. – Брек повернулся и мягко взял ее за плечи. – Не забывай, я живу по другим правилам. Я ценю тебя как женщину и восхищаюсь твоим талантом хирурга. Но я должен обращаться с тобой как с человеком, который не лучше и не хуже любого другого. Ты способна сама принимать решения и можешь пригодиться в этой экспедиции. Поэтому, разумеется, идем.
Самолет высадил их возле оборонительного рубежа, когда стемнело, и Брек повел Адлан к тому месту, которое так хорошо запомнил по картам. По земле или по воздуху без боя не прорваться, и они выбрали оставшийся путь. На них были непромокаемые костюмы и искусственные легкие для ныряльщиков. Они отрегулировали друг другу подачу кислорода и тихо скользнули под черную поверхность воды.
С инфракрасным фонариком, в тяжелых очках, Брек видел неплохо. Адлан двигалась за ним, в громоздком костюме напоминая диковинное морское животное. Свет кромсал темноту на черно-белые полосы. Двое плыли вниз по течению.
В нескольких футах под водой от берега до берега была протянута проволочная сеть. Брек сделал Адлан знак остановиться и приблизился, чтобы рассмотреть. Нити проводов заключены в белую пластиковую изоляцию, перерезать ничего не стоит. Значит, их назначение – не преградить путь, а подать сигнал тревоги. Осторожный осмотр берега, где заканчивалась сеть, позволил обнаружить оголенную проволоку, по всей видимости уходившую концом в воду. Брек секунду подумал и вытащил из-за пояса саперные ножницы.
Провод заземления в воде мог означать только одно: эта сеть – часть разомкнутой цепи. Если перерезать провод, оголенные концы окажутся в воде и сработает сигнализация. Если же он не прав и сеть – часть замкнутой цепи, сигнализация включится, как только провод будет перерезан.
Рассчитанный риск неизбежен в работе Профессионала. Брек почти не думал об опасности. Он облепил провод изоляционной замазкой и осторожно приставил к этому месту ножницы. Проволока поддалась легко, он аккуратно залепил замазкой концы и только тогда отпустил. Вроде бы ничего не произошло. Он быстро перерезал еще два провода, проделав отверстие, достаточно большое, чтобы пробраться. Вскоре препятствие осталось позади, и они без промедления поплыли дальше.
Брек скрупулезно отмечал в уме все изгибы реки. По его прикидкам, они находились приблизительно на полпути к цели. Велико было искушение расслабиться, но Брек ему не поддался. Его опасения оправдались. Впереди блеснуло что-то металлическое. Он остановил Адлан и медленно двинулся на разведку.
Вернувшись, он поднес палец к нижнему краю маски: молчи! На руке у него был водонепроницаемый экран, и он быстро набрал сообщение. Он печатал, она читала.
«Впереди в воде микрофоны. Ничего не говори и не прикасайся к металлу. Тихо!»
Беззвучные как тени, они поплыли дальше. Брек направлял на микрофоны невидимый без специальной оптики луч, чтобы их легче было разглядеть. Когда Адлан с замиранием сердца проплывала мимо блестящих металлических трубок, нависавших над ними из темноты, с нее градом катился пот.
Это было последней явной опасностью. Через час они поднялись на поверхность тихого пруда, который и был их целью.
Там, на берегу, стоял приземистый уютный домик, уединенное пристанище богача. Вид у него был мирный, из широких окон струился свет. Но это было то самое место, о котором говорил профессор Кости.
– Это он, – прошептал Брек – голова Адлан как раз вынырнула рядом.
Они сняли маски и с облегчением ощутили свежесть горного воздуха после нескольких часов дыхания смесью из баллона. С минуту так и держались на поверхности – голова к голове, рука в руке. Затем он высвободил руку и молча погреб к темному берегу.
– Пойдем в дом и покончим с этим, – сказал Брек.
Бросив костюмы и прочее снаряжение в воду, они под прикрытием деревьев двинулись к дому. Дорога вела под гору через лужайку, заросшую мягкой травой, прямо к крыльцу. У самой лужайки Брек вдруг остановился – так резко, что Адлан налетела на него сзади. Она хотела что-то сказать, но увидела предостерегающе поднятый палец. И замерла.
Из ровной травы вдруг вынырнула металлическая трубка. Она стала расти, поднялась на ярд от земли, и конец у нее был весь в каких-то шарах и линзах. Одна линза медленно поворачивалась в сторону двоих, укрывшихся в темноте.
Очевидно, она среагировала на звук или тепло человеческого тела. Застыв в каменной неподвижности, затаив дыхание, они смотрели, как диск поворачивается к ним, глядит поверх их голов. Вот он остановился, затем как-то неуверенно опустился пониже.
В ту же секунду ослепительный свет прорезал лесок насквозь, и сирена издала пронзительный вой. Ночь взорвалась светом и шумом. Тут же к ним присоединилась еще и пулеметная очередь – пули летели вдоль полосы света.
Брек не стал ждать, пока поднимется тревога. Он выскочил из укрытия, Адлан – за ним. Луч света заметался, устремляясь за нарушителями, пулеметные очереди следом. Со всех сторон вспыхивали огни, привлекая к двум бегущим совсем не нужное им внимание.
Они успели пересечь лужайку и остались в живых: у охранников реакция оказалась не такой быстрой, как у автоматики. Прежде чем появился первый из них, Брек с Адлан уже добежали до дома и запрыгнули в открытое окно. Упав на пол, Брек тут же откатился в сторону, и луч прожег доску в том месте, где он только что лежал. Его пуля вошла в горло стрелявшему. Тут же он вскочил и кинулся на второго противника, еще только тянувшегося к пистолету. Это был Оталми, и его Брек собирался взять живым. Профессионал положился на свою быстроту и успел подскочить к нему раньше, чем Оталми нажал на спуск.
Жесткий удар открытой ладонью выбил пистолет, и полицейский диктатор оказался у Брека в руках.
Единственный, кроме них, оставшийся в комнате человек был тяжело ранен выстрелом Адлан, но снаружи доносились крики и топот.
Не прошло и минуты, как охранники вбежали на террасу, и один из них заглянул в комнату. Оталми сидел там с двумя незнакомцами как ни в чем не бывало.
– Тревога, сэр, – сказал полицейский. – Мы не знаем, в чем дело.
– Ничего страшного, – неторопливо проговорил Оталми. – У меня гости, а сигнализация сработала по ошибке. Можете объявлять отбой.
Полицейский отдал честь и вышел. Он не заметил за массивным диваном двух трупов. Не обратил внимания и на то, что рука Брека лежала на спинке дивана. А потому не увидел и ножа в этой руке, и кончика этого ножа, уткнувшегося сзади в складку шеи Оталми. Он был направлен в спинной мозг: одно легкое движение руки, и Оталми мертв.
По лицу диктатора градом катился пот, и, когда полицейский вышел, нервы у толстяка не выдержали.
– Уберите, – прохрипел он. – Я сделал, как было велено, вы не можете меня убить.
– Знаете что? – Брек задумчиво посмотрел на него, не отводя руку с ножом. – У меня появилась великолепная идея. Но сначала ведите нас к машине – мы ведь в такую даль добирались, чтобы на нее взглянуть.
Оталми медленно повел их в дальний конец дома. Брек шел следом, не опуская нож. Они миновали целый ряд дверей, убедившись, что ход из дома ведет внутрь скалы и они спускаются все глубже под землю.
Машина оказалась на вид совсем обыкновенной, однако же именно она держала в кабале всю планету. В смежной комнате находилась, по всей видимости, операционная.
Брек убрал нож, и Оталми прижал платок к окровавленной шее. Как только отступила непосредственная угроза его жизни, к нему отчасти вернулась наглость.
– А мне нравятся такие люди, как вы, Брек Хан-Хезит, они нужны в моей организации…
– А мне не нравятся такие люди, как вы, Оталми, так что не будем терять время, – перебил его Брек. – Кроме того, у меня на ваш счет интересные планы. Вы станете следующей жертвой своей же машины. Адлан, ты ведь сумеешь провести такую операцию?
– Я-то? – переспросила она. – С преогромным удовольствием. Даже думаю, что метод можно усовершенствовать. Если передатчик перенести на несколько сантиметров в сторону, это будет уже не просто скрытый контроль, а…
– Поверю на слово, – рассмеялся Брек. – Приступай к делу, пока нам не помешали.
Побледневший Оталми с хриплым воплем бросился вперед. Брек среагировал немедленно и все же на долю секунды опоздал. Палец диктатора вдавил кнопку на контрольной панели, и со всех сторон послышался вой сирен. Диктатор осел на пол без чувств, но дело было уже сделано.
– Закрой дверь! – крикнул Брек. – Если мы хотим выбраться из этой дыры живыми, нужно закончить как можно скорее.
Они понимали, что такую операцию нельзя делать ни при каких обстоятельствах – и не делать тоже нельзя. Брек втащил Оталми в операционную, и едва успел взвалить его на стол, как Адлан уже включила анестезионный аппарат. Она простерилизовала кожу головы ультразвуковым прибором и сделала первый надрез. Вся эта торопливая работа происходила под вой сирен и топот бегущих ног.
Адлан осторожно устанавливала передатчик, когда раздался первый удар в дверь. Доктор на секунду замерла, но тут же вернулась к работе, и рука у нее не дрожала. Брек мог только стоять рядом, понимая, что в этом деле он ей не помощник.
Наконец передатчик был вживлен и разрез зашит. Пока Адлан вынимала пленку с повторяющимся сообщением, Брек оттащил тело диктатора в смежную комнату. Едва успел усадить его в кресло, как дверь с грохотом распахнулась.
При виде двух мужчин, мирно сидевших рядом, у вломившегося в комнату полицейского глаза полезли на лоб. Адлан склонилась над контрольной панелью. Бреку оставалось только надеяться на благополучный исход.
Оталми поднял голову и уставился на полицейского невидящими глазами.
– Сэр, – проговорил тот, – отсюда поступил сигнал тревоги. И мы нашли генерала Паатсика и его помощника мертвыми в вашем кабинете. Что случилось?
Оталми открыл рот, собираясь что-то сказать и обвиняюще указывая пальцем на Брека. Но слова застряли у него в горле, и долгую секунду он молча сидел, выпучив глаза, будто его распирало изнутри.
Потом его рука бессильно упала на колени, и на лице появилось покорное выражение.
– Ничего страшного не случилось, капитан, – сказал он. – Пока, во всяком случае. Генерал Паатсик оказался предателем. Этот человек предоставил доказательства. От врага пришлось избавиться. Сигнал тревоги был подан по ошибке. Можете идти.
Капитан хотел было что-то спросить, но передумал. Оталми был жив и здоров, и полицейский знал, что должен выполнять все его желания. Он отдал честь и вышел.
– Чудом пронесло, – сказал Брек, когда взломанная дверь захлопнулась.
– Ты еще не знаешь, каким чудом, – вздохнула Адлан. – Оживить его мне удалось, а вот взять под контроль – не сразу. Но теперь он наш. Все, что я внушу ему через эту машину, он будет считать своим искренним желанием. Все, что я прикажу ему забыть, для него никогда и не существовало.
– Замечательно, – рассмеялся Брек. – Сделай из этой скотины активного подпольщика, и пускай себе остается на прежней должности. Ему еще надо привести в порядок мир, где он напакостил. Мне не придумать для него более справедливого приговора; это гораздо лучше, чем быстрая смерть. А потом я уничтожу машину, и условия моего контракта будут выполнены. И тогда, – вздохнул он, – можно будет забыть эту зачумленную планету и вернуться в цивилизацию.
На переносице Адлан пролегла озабоченная морщинка. Только это и выдавало, что ее как-то волнует его решение. Брек встал и протянул к ней руки.
– Если только ты не захочешь чего-то иного, – сказал он, – и не решишь остаться на Дабхе-Четыре. Тогда, может быть, и я передумаю.
– Не стоит, – ответила она. – Пожалуй, я не откажусь взглянуть на эту твою кошмарную планету. А здесь, похоже, будет очень скучно, пока Оталми не закончит восстановительные работы.
– Предложение принято, – шепнул Брек ей на ухо.
Оталми смотрел на двух своих лучших друзей и блаженно улыбался.

Они поют нашу песню

Любовь, любовь, любовь, о-йе-е-е,
Без тебя, любовь, нет жизни мне-е-е…

Бум-бум-бум…
Топ-топ-топ!!!
По громадному «Парамаунту» разносилось эхо – тысячи подростков истерично топали в унисон, и этот грохот поглощал усиленные аппаратурой выкрутасы квартета. Исполнители на сцене корчились и рвали струны гитар, никто их не слышал, но все до одного боготворили. Воздух сотрясался от воплей и стука, а в проходе впалогрудые, узкобедрые девицы оргиастически скакали, и махали руками, и пачками валились в обморок. Скучающие охранники с микрофонами в ушах укладывали их на дежурные носилки и тащили вон из зала.
Завершала концерт «Пауков» песня, которая возглавляла все хит-парады: «Мое жалостливое сердце разрывается от жалости к тебе», и квартет, что называется, давал жару, мотая черными патлами, взмахивая руками, крутя бедрами, – ну сущие марионетки под управлением эпилептиков. И вот пышное завершение: занавес прячет кланяющихся «Пауков» и вслед им летит хриплый восторженный рев толпы обожателей. История шоу-бизнеса еще не знала такого триумфа… Впрочем, это слишком сильно сказано, но в любом случае «Пауки» – самые лучшие. А главное, самые модные.
Охрана ловко обманула охотников за автографами, выведя музыкантов по неприметной лестнице, через дверь без вывески, на улицу. Оттуда желтый «роллс-ройс» мигом примчал их в отель, где часто кланяющийся администратор лично проводил звездных гостей до служебного лифта и дальше до апартаментов.
– Быстрее, быстрее, прошу вас! – увещевал он. – Слышите крики? Это ваши поклонники, они уже в холле.
«Пауки» быстренько заскочили в номер, и Бинго очень своевременно запер дверь.
– Едва ушли, – перевел дух Ванго и бросил гитару на диван.
Но тут распахнулась дверь одной из спален, и в гостиную с криками ворвалась четверка патлатых девчонок с блокнотами для автографов. Они подкупили горничную и весь день прождали в засаде.
– Ну что, будем? – спросил Бинго.
– Конечно. – Линго расстегнул пальто.
Девчонки завопили еще громче, увидев спрятанные под одеждой многочисленные волосатые лапы, и кинулись наутек. Но четверо в черном двигались с удивительным проворством, и острые, как стрелы, жала яйцекладов вонзались в нежную дрожащую плоть.
Крики несчастных жертв растворились в реве толпящихся снаружи обожателей:
– «Пауки»! «Пауки»! Мы хотим «Пауков»!!!

Ni venos, doktoro zamenhoff, ni venos!

Юноши были похожи, хотя и не как две капли воды. Оба лысые, кожа чуть смугловата, одеты в просторные рубахи. Они спокойно стояли на обледенелой дороге, не обращая внимания на пургу. Впрочем, метель им не причиняла неудобств, снежинки пролетали сквозь тела без малейшей задержки. Юноши на столь удивительное поведение снега не реагировали, их интересовала лишь закутанная в плащ фигура. Человек упорно шагал навстречу метели, склонив голову, чтобы не хлестало в лицо.
– Блюбёрдо, это он, на самом деле он? – воскликнул Флавхундо, охнув. Едва мог слова выговаривать – так расчувствовался.
Блюбёрдо, прослезившись, лишь кивнул:
– И никто другой! Он, молодой Заменгоф.
– Тот самый, кому суждено повзрослеть и стать доктором Людвиком Лазарем Заменгофом, изменить мировую историю!
– Тот самый, кто однажды…
Речь Блюбёрдо оборвал сноп золотистого света. Повалил жирный дым. Оба юноши исчезли во вспышке. Рослый крупный незнакомец, возникший на дороге позади молодых людей, опустил сложносочленённое, из кристаллов составленное оружие, ухмыльнулся хитро и злобно:
– Вот так, мистер лягушатник!
Его голос казался еще грубее и неприятней, чем изрытое оспой лицо. Глянув на возникшего рядом напарника, стрелок добавил:
– Получилось! Альтернативный гуверизатор начисто высосал этих семантических свиней из бытия!
– Мон шер, мое имя Дюпон, а не Лягушатник, – заметил спутник, жгучий брюнет ростом поменьше ряболицего и телосложением посубтильнее. Затем постучал по металлической коробке на поясе, откуда тянулся к оружию кабель. – Дабл-Зеро-Севен-Илевен, ваше оружие великолепное, но без энергии совсем бесполезное, нес па? Мы в этом предприятии вместе. До лё финаль.
– Это уж точно, Дюпон, до финала, – сказал агент 007-11, а про себя добавил, закуривая сигарету с концентрированным кокаином: «До твоего финала, лягушатник. Когда закончим работу, я уж позабочусь, чтобы ты и твои дружки, пожиратели слизняков, оказались в большом небесном биде».
Эти счастливые мысли сменились лютой ненавистью – приблизился одинокий путник, потирая обветренной рукой красный насморочный нос. Агент 007-11 кинулся навстречу, выставив растопыренные пальцы, чтобы схватить, разорвать, убить. Обуянный такой же злобой Дюпон резал и колол длинным ножом, прежде спрятанным в рукаве.
Но пальцы хватали только воздух, нож входил и выходил, не производя никакого эффекта. Людвик Заменгоф ковылял по обледенелой дороге, не подозревая о кипящих вокруг неистовых страстях.
– Какие же вы, гайдзины, глупцы, – заметила стройная, восточного вида девушка, брезгливо наморщив носик. – Вы заслужили свою печальную судьбу, порочное чадо Англии и отвратительный французский варвар.
Брызжа слюной от ярости, 007-11 наставил гуверизатор, вдавил спусковой крючок.
Оружие бездействовало.
– Мон ами, питание отключено, – заметил Дюпон. – Тратить энергию на японский нет нужды. Он вымер вскоре после тайских языков.
– Это правда, – согласилась девушка, грациозным движением откинув со лба черный локон, не тронутый снежинками. – Мы с достоинством отошли в сторону. Нам чужда ваша дикая западная свирепость. Белоглазые питекантропы, вы погибнете у нас на виду.
Английский агент зарычал, тиская бесполезный крючок. Дюпон коснулся руки напарника, стараясь успокоить:
– Мон ами, забудьте эту восточную одалиску. Времени мало, нас ждут дела гораздо важнее.
– А, ну да. Прошу прощения. Работа прежде всего!
Агент вытянулся по стойке «смирно», отдал честь. Дюпон прижал руку к сердцу, торжественно кивнул:
– Да, наша миссия будет исполнена!
Они повернулись и зашагали по дороге, пытаясь не обращать внимания на звонкий циничный смешок.
– Сколько еще у нас времени? – спросил 007-11.
Француз глянул на утяжелявший запястье массивный механизм. Он имел два циферблата и семнадцать стрелок.
– Не больше часа, мон шер. Точка ветвления уже близка.
– Тогда за ним! Следует быть рядом, когда настанет момент!
Оба чуть не бегом продвигались в зимнем вечернем сумраке по извилистым улочкам польского города Белосток к дому Заменгофа. Молодой Людвик уже вошел, и пара агентов дерзко шагнула сквозь стену, направилась через гостиную к задним комнатам. Дюпон просунул голову сквозь кухонную дверь, затем отстранился:
– Ах, мон ами, времени у нас достаточно. А они кушают борщик и пьют чай с бубликами. И выглядит эта снедь… как бишь по-вашему… весьма едабельной.
– Когда же ты забудешь наконец про свое брюхо! – сердито прорычал 007-11. – Нам нужно мир спасать. Наш мир!
– Думкопф, этот мир не заслуживает спасения, – прогудел мощный низкий голос с отчетливым акцентом.
Застигнутые врасплох агенты обернулись в изумлении и увидели толпу рослых плечистых блондинов, ввалившихся в гостиную. Англичанин поднял оружие.
Ближайший незваный гость покачал головой:
– Мы не враги вам, хотя и не друзья. Почти все германские языки решили соблюдать нейтралитет. Голландский и датский голосовали против, но остались в меньшинстве. Мы существуем в обеих альтернативах будущего, потому просто явились понаблюдать. Вмешиваться не станем.
– Да уж, выгодная позиция! – фыркнул 007-11. – А могли бы и помочь по-родственному.
– Нет. Влияние нашей помощи на точку ветвления непредсказуемо, оно может оказаться негативным. Оба известных нам варианта будущего могут исчезнуть. А пока у них равные шансы на осуществление. Допустим, молодой Заменгоф откроет пришедшую сегодня бандероль с заказанной французской грамматикой. Читая ее, сделает фундаментальное открытие: корни основной массы слов французского языка не являются независимыми, они производные от небольшого числа корней. Исполнившись энтузиазма от такого открытия, Заменгоф возьмется изучать языкознание и создаст эсперанто. Новый язык постепенно распространится, его станут изучать как второй в каждой школе. Объединенный общим языком, мир прекратит распри и шагнет в золотой век.
– Мёрд! – прошипел Дюпон. – Будущее, где на благородном французском разговаривают лишь крестьяне! Такому не бывать!
– Черт возьми, не бывать! – прорычал 007-11. – В нашем будущем правят английский и французский, а эсперанто изучают втайне подпольные секты лингвистов-изменников!
– В вашем будущем это случилось после Чумных войн с Советами. – Датчанин указал пальцем на свой красно-белый значок. – После них датский язык, как и многие другие, влачат жалкое существование. Не забывайте: Чумные войны унесли девять десятых мирового населения. Люди говорят на английском и французском, поскольку их колонизовали англо– и франкоязычные захватчики. Ваш мир скверный!
– Уж получше, чем слащавое эсперантистское миролюбие, беззубость, всеобщий покой и прочее гуманистическое дерьмо, – а добрый старый английский ютится на задворках, будто второсортный жаргон!
– Лорт! – выругался в сердцах норвежец. – Все языки равны, они и не плохие, и не хорошие сами по себе. Просто ваши народы снова хотят всем заправлять. Вам нравится быть хозяевами колоний и щелкать кнутом над порабощенными. Это чистейший эгоизм.
Побагровев от гнева, 007-11 зарычал и поднял оружие. Дюпон предостерегающе коснулся его руки:
– Мон ами, не трать энергию на болтливых бошей, она может еще понадобиться. Вот бандероль!
Взгляды всех устремились на француза. Тот достал из-за пазухи нечто в грубой оберточной бумаге, высоко поднял. Пакет был в точности таким же, как и лежащий на столе: те самые погашенные марки, убористый почерк. Но содержимое совсем другое!
– Вперед, к будущему! К нашему будущему! – заревел 007-11, разбрызгивая во все стороны слюну. – Мы подменим бандероль! Внутри тоже книга, на французском, – но не грамматика! Наши друзья-галлы исследовали многовековую историю порнографии, выбрали наиболее сочные, завлекательные кусочки. О, выбор был богатый! Самое же из самого с великим тщанием перевели на польский. Один взгляд – и подросток Заменгоф попадется в ловушку. Он не сможет оторваться, будет лихорадочно листать страницы; бурная страсть юности захлестнет его с головой. Гормоны затопят его мозг, замкнут контуры рассудка – и он станет как любой нормальный лягушатник…
– Не смейте оскорблять великую французскую нацию!
– Тысяча пардонов, месье, я чересчур увлекся. Хотел сказать, что мощная сексуальная стимуляция очистит мозг молодого Заменгофа от интеллектуальных устремлений. Наш приятель станет ухлестывать за юбками, рано женится, сделает успешную карьеру окулиста. Позабудет детские мечты о создании простого международного языка. Будущее останется за английским!
– И за французским! – торопливо добавил Дюпон.
– Неням! Неням! – раздались сильные свежие голоса. – Этому не произойти!
Все повернулись – в гостиную сквозь стену вошли Блюбёрдо и Флавхундо. Англичанин нацелил оружие, но Блюбёрдо лишь покачал головой и улыбнулся:
– Это средство бесполезно. Мы знали о его существовании и обезопасили себя.
– Однажды оно сработало! – вскричал 007-11 и нажал на спуск.
Никакого эффекта. Блюбёрдо улыбнулся снова:
– Мы позволили вам посчитать, что оружие сработало, ради раскрытия вашего плана. А теперь дайте сюда эту грязную порнографию!
– Нет! Мы подменим учебник прямо сейчас!
Агент кинулся к пакету, но путь преградил Флавхундо, схватил за кисть. Дюпон выкрикнул галльское ругательство, устремился на помощь, оттолкнул эсперантиста. Но в схватку вмешался Блюбёрдо.
Борющиеся качались, пыхтели. Скандинавы смотрели с большим интересом. Толпа зевак разрослась, некоторые новоприбывшие представляли собой едва заметные призрачные силуэты – настолько малы были их шансы на выживание в любом будущем. Куда солидней казались испанский с португальским под руку. Бедный маленький румынский, почти прозрачный, оперся на столь же прозрачный сербскохорватский.
Все больше языков прибывало посмотреть на лингвистическую схватку, от которой зависела их жизнь либо смерть, на битву вариантов будущего.
Эсперантисты побеждали! Быть может, оттого, что дело их было правое, или из-за молодости и силы. Ведь англичанин выпил слишком много эля, а француз выкурил жуткую уйму «Голуаз». Так либо иначе, кряхтящие, сопящие англо-французские агенты были оттеснены. Мало-помалу порнографическая книга удалялась от того места, где могла причинить непоправимый вред.
В гостиную вошел молодой Заменгоф. Его приход сопровождали ахи и охи собравшейся толпы. Не подозревающий о ней Людвик пересек комнату, задвинул шторы.
В гостиной же продолжалась невидимая Заменгофу борьба. Эсперанто одерживало верх – и с каждой секундой утверждало свое право на жизнь.
– Ни венкас! Мы победим! – воскликнул Блюбёрдо, когда противников оттеснили еще на шаг. – Будущее за нами!
Но возглас торжества превратился в крик отчаяния – из толпы вырвался кряжистый тип и бросился на помощь французу.
– Теперь выигрываем мы! – выдавил задыхающийся 007-11. – Бандероль почти на месте!
– Кто вы? – воскликнул в ужасе Блюбёрдо.
– Волапюк! – заорал новый гость. – Я первый международный язык! Родился и вырос до эсперанто! Но у меня отняли будущее, и я жажду мести!
– Вы были… чудовищной эклектикой! Вы достойны лишь смерти! – вскричал одолеваемый Флавхундо. – Подите прочь!
– Ни за что!
Поддельная бандероль отвратительно хлопнула о столешницу. Дюпон заревел от радости, дотянувшись до французской грамматики, – вот еще чуть-чуть, и схватит.
Молодой Заменгоф, на его счастье, не подозревая о происходящем вокруг, направился к столу.
Дюпон уже завладел настоящей бандеролью, ликующе голося; его компаньон хрипло вопил гимн «Правь, Британия!».
И что теперь? Неужели миру суждено скончаться под гнусные ругательства наподобие «мерд» и унылое англосаксонское сквернословие? Что станет с будущим человечества?
Вокруг слышались тихие хлопки – язык за языком прекращали существование. Слабели даже эсперантисты. Конец приближался.
Но произошло чудо. Из редеющей толпы вышел тоненький полупрозрачный юноша, почти мальчик, выдернул бандероль из дрожащих галльских пальцев, уложил на стол, а затем взял подделку и вышвырнул ее сквозь стену в зимнюю ночь.
Молодой Заменгоф принялся напевать тихо и весело, заметив наконец бандероль. Раскрыл, вытряхнул тонкую грамматику.
– Тре бьен! – сказал, листая страницы, и его лицо светилось лингвистической радостью.
Затем оторвался, нахмурившись, будто расслышал тревожное. Нет, в гостиной тишина. Пожал плечами и вернулся к чтению.
Возможно, он и в самом деле слышал отголоски чудовищной антиэкзистенциальной муки, пробившиеся сквозь границы будущности. Агенты 007-11 и Дюпон вопили нечеловечески, тускнея и пропадая.
Деяние свершилось! Будущее спасено!
– Мы искренне благодарны… – начал было Блюбёрдо.
Но мальчик оборвал его взмахом руки:
– Молчите! Не нужна мне ваша благодарность! Я сделал должное – и теперь ненавижу себя и желаю вам смерти…
Он брезгливо фыркнул, бросился сквозь стену и пропал.
– Не понимаю, – объявил немец, скребя в задумчивости бритую голову.
– А я понимаю, – отозвался Флавхундо, вздохнув. – Я узнал его. Это идо.
– Все равно мне невдомек.
– На эсперанто «идо» значит «сын», «потомок», – пояснил Блюбёрдо. – Идо тоже язык, предположительно исправленная форма эсперанто. Некоторое время у него были сторонники, но ничем существенным он так и не стал. Сторонники искренне боролись за него, однако шли по тупиковому пути. Но идо был вынужден помочь нам, ведь без эсперанто он вовсе бы не родился. Парень сохранил свою призрачную жизнь благодаря тому, что спас нас.
– И нас тоже, – заявил Дюпон, шагая сквозь стену.
За ним явился и 007-11.
Блюбёрдо и Флавхундо, стиснув зубы, приготовились к новой битве, но француз весело подмигнул и покачал желтым от табака пальцем. Дюпон улыбался, как и его брутальный спутник, еще совсем недавно готовый убивать.
– Мэ но, вы просто не поняли! Мы благодарны вам за спасение от лингвистических оков извращенного будущего. Теперь Англия и Франция семантически заодно с остальным человечеством. Своими языками мы дорожим и пользуемся ими в быту, а с другими народами говорим на вашем блестящем простом эсперанто.
Ему ответило громкое многоголосое ликование – комнату вновь заполнили разнообразные языки.
– Эта грамматика подарила мне интересную идею, – пробормотал Заменгоф.
А вокруг, неслышимый для него, пел мощный хор светлого будущего.

Год 2000-й в Бирмингеме

Вернуться в первый раз я не сподобился – тысячный год выдался неудачным. Ужасные зимы с повсеместными морозами не в моем вкусе, как и наводнения в Египте. Пока взвешивал все за и против, время шло в совершенно ином, непривычном для меня темпе – я и глазом не успел моргнуть, а уже наступил 1001-й, начался отсчет нового тысячелетия, или миллениума, как его еще называют. Но я дал себе слово через год – в смысле, через тысячелетие – обязательно быть на месте.
А слово свое я держу всегда. Во всяком случае, так обо мне говорят. И вот он, год 2000-й; я набираю полную грудь воздуха и принимаюсь за дело. Как ни крути, обещание надо выполнять. Но я уже упоминал, что не успеваю за временем: когда спохватился, было 27 июня, а не первое января. Впрочем, это достаточно близко. Да и год тот самый, никаких сомнений.
Немедленно вниз, сквозь облака: плечи расправлены, борода кольцами. Давши слово – держись. Ужо покажу всем насмешникам!
Пронизывая облака, я спохватился: не выбрано место для приземления. Не сказать, что это было так уж важно, – главное, я выбрал правильный мир. Ладно, решил я, положусь на волю случая. Зажмурился, сделал две бочки и иммельманову петлю, потом открыл глаза и увидел несущийся навстречу остров. Все дороги на нем были кривыми, как фараоновы помыслы, но одну подходящую я все же заметил, она шпарила прямиком по зеленому ландшафту. Я летел над ней, пока она не пересекла некое загадочное сооружение, смахивающее на миску со спагетти; там я дорогу потерял.
Я спикировал прямо в клубы угольного дыма, а пока откашливался, внизу появилась кольцевая дорога, и казалось, она уходит в бесконечность. Придя в отчаяние, я хорошенько напряг слух и внял сладостному звону колоколов. Где-то здесь живут мои почитатели! А колокола все звенели; я полетел на этот звук.
Храм носил название «Ройал Ангус». Я решил считать это добрым знаком, – возможно, место как-то связано с Красавчиком принцем Чарли, к которому я благоволил.
Я совершил посадку, оправил свои белые одежды и приблизился к вратам церкви, охраняемым крепкого телосложения местным жителем.
– Не рановато ли для маскарада, чувак? – недружелюбно оглядев меня с головы до ног, осведомился он. – Сюда вход по билетам.
– Мне, дабы войти в храм, достаточно постучать.
– Приятель, может, оно и так, но без билета тебе тут делать нечего, будь ты хоть сам Иисус Христос.
Я благосклонно улыбнулся ему и заговорил, но слова мои утонули в хлынувшем из церкви реве. Страж врат просиял и указал на седоволосого мужа – его на стуле с колесами катил другой муж, еще более седой и толстый.
– Вот уж не думал, что сюда заявится старина Родж! – заявил привратник. – Старина Дэйв молодец, что прикатил его в крутейшем инвалидном кресле. Что, ребята, решили опрокинуть церемониальную пинту?
Ритуальное возлияние? Это хорошо.
– Я тоже вернулся, внемлите же…
Снова никто не услышал меня – тот, кого звали Родж, принял у своей паствы два огромных питейных сосуда и поднял их перед собой дрожащими руками. Еще два перестарка, трясущихся куда пуще, вскочили с кресел-колесниц и засеменили на костылях, дабы схватить священное питье. Воздетые сосуды со звоном ударились друг о друга, загремели падающие костыли.
– Наши классные доходяги, – с нежностью глядя на старцев, проговорил привратник. – У обоих цирроз, но оба сегодня здесь, на двадцать девятой годовщине «Брам-груп».
– Это секта?
– Слишком мягко сказано! Долговязого зовут Брайан, а лысого, сгорбленного – Гарри.
– Здешние святые?
– Для многих – да, а для меня они просто славные ублюдки.
– В смысле, незаконнорожденные дети, бастарды?
– Давай без этих гадостей. И вообще, предъявляй билет или проваливай.
– Что значит – проваливай? Сюда я явился, дабы сберечь…
– Со сбережениями дуй в банк, он через улицу. Мешаешь самое интересное посмотреть – они уже по третьей цапнули, скачут ноздря в ноздрю.
– Миллионы ныне живущих обретут бессмертие…
– Эти старикашки уже его обрели, хоть и пьют горькую слоновьими дозами. – У привратника вдруг глаза полезли на лоб. – Господи боже, ты только посмотри, что вытворяют!
Едва я собрался ответить на это прямое обращение, как он захлопнул перед моим носом врата. Столь необычный поступок напрочь сбил меня с толку. И что мне оставалось делать? Только повернуться и уйти куда глаза глядят. Я до того задумался, что не заметил, как очутился у себя, среди клубящихся облаков и поющих арф. И отсутствовал я немало – календарь показывал май 2001-го. Опять я пропустил миллениум.
Впрочем, что для вечности тысяча лет? И чем плох год 3000-й? Надеюсь, в следующий раз не придется лицезреть сей загадочный ритуал.
Или придется? Нет, исключено. Жрец Родж не будет наполнять пинтовые кружки для святых Брайана и Гарри до скончания веков. Такое просто невозможно.
Но почему же тогда в календаре, на отметке «3000», я написал: «Заглянуть в молельню „Брам-груп“»?

Окно в Галактику

– Этот проект имеет отношение к культуре, сэр Джон, причем самое что ни на есть непосредственное. – Толстые американские губы оттопыривались и складывались на манер жалюзи, показывая и пряча белоснежные, с неестественным блеском зубы.
– Мистер Гранди, в чем в чем, а в культуре Британия недостатка не испытывает, – донельзя скучающим голосом отвечал сэр Джон. – Этим она, собственно, и знаменита на весь мир.
– Зовите меня Грег. В мои намерения вовсе не входит критика вашего островка, это замечательное местечко, в школе я читал Шекспира. Я веду лишь к тому, что САВОС перенесет всю эту чертову культуру из-за школьных парт в наш быт, где ей и надлежит присутствовать. Заодно с фильмами, спортивными программами, безналичным шопингом, телеголосованием и многими другими полезными вещами…
– Уверен, что этому быть, иначе бы, мистер Гранди, я не позволил себе дорогой полет на новом «конкорде» из Хитроу в Силиконовую долину. Но прежде, чем вы приступите к подробному изложению, не соблаговолите ли объяснить, что означает эта ваша аббревиатура?
– Зовите меня Грег. Как вы сказали? Аббревиатура?
– Кажется, вы использовали термин САВОС.
– А, ну да, эта аббревиатура САВОС. Просто первые буквы слов Североамериканская визуальная оптическая система. Здесь ее сердце. – Грег вытянул из письменного стола тонкий провод и сунул под нос сэру Джону. – Оптическое многомодовое волокно со ступенчатым профилем преломления. Видите жилки? Их тут сотни, а весь кабель не толще обычного медного коаксиального. Перед вами линия связи завтрашнего дня. Она меньше и дешевле; в ней не используется медь или алюминий; несущие разные сигналы волокна не дают перекрестных помех; статические разряды на такую связь не влияют…
– Позвольте заметить, – перебил сэр Джон, – что мой промышленный конгломерат приобрел множество заводов по производству оптоволокна, а следовательно, с его характеристиками я хорошо знаком. Мне было бы интересно послушать о перспективах применения.
– Ну да, перспективы применения… – Грег Гранди так блеснул флюоресцирующими зубами в широкой улыбке, что сэру Джону пришлось отвернуться. Продолжая улыбаться, американец выложил свою рекламную аргументацию: – Перспективы применения САВОСа уникальны, это вдохновенная смесь передовой микроэлектроники и славного американского ноу-хау. Не могли бы вы подойти сюда и взглянуть вот на это. Что видите?
– Вижу телевизор с диагональю двадцать один дюйм, со снежком на экране.
– И это далеко не все, что вы видите. – Грег торопливо протер экран носовым платком. – Вы видите окно в мир, в Галактику. С помощью вот этой клавиатуры САВОС превратит любой старый «ящик» в прибор двусторонней связи. И не надо подводить множество каналов к приемнику, потому что он будет соединен со спутником. Сегодня сто каналов, а завтра, может быть, все двести. И не забывайте, что домашние развлечения – лишь малая часть от предлагаемого. Помните, я упомянул безналичный расчет в магазинах? Просто вставляем кредитную карточку, с экрана заказываем товар, и готово. Добавим сюда дистанционное медицинское диагностирование, бронирование транспортных билетов и гостиничных номеров, снятие показаний счетчиков, контроль уличной преступности и пожарной опасности, даже социологические опросы. Вы заглядываете в будущее – а будущее уже здесь!
– Надеюсь, что так и есть. И все же ответьте, как это действует.
– Микрочипы. Еще одно чудо Силиконовой долины. Они снижают затраты и повышают прибыли. И не требуют приложения человеческих рук. Мы уже запустили пилотный проект, целый комплекс построили в Пасадене: первоклассный участок, мощные фонды, куча ученых мозгов, тут и профессора, и студенты, и прочие спецы. Набрали двадцать семь тысяч подписчиков, выдали им полный пакет услуг по рекламной цене. Сейчас подводим итоги первого месяца. Вот увидите, это будет триумф! И немедленно система заработает на всю катушку, оптоволокно войдет в каждый дом на ваших туманных Британских островах, а вам останется только сидеть и следить за ростом капитала на банковском счете.
– Прекрасно. Но я полагаю, для того, чтобы система заработала, капитал необходимо потратить. Кабели, процессоры, спутниковая связь и многое другое – все это обойдется недешево. Хотелось бы подробностей в этой части.
– Профессор Зингарелли! – воскликнул Грег. – Это он предложил использовать славное ноу-хау. Проф с удовольствием ответит на все ваши вопросы. Позвать?
– Было бы неплохо.
– Может, прежде выпьете кофе? Или чая? Чай у нас вроде есть. А уж виски наверняка найдется.
– Мне бы хотелось поговорить с профессором.
– Вам он понравится. – Грег повел гостя по ярко освещенному коридору. – Семи пядей во лбу и при этом отличный парень. Про таких говорят – соль земли. А от САВОСа он без ума, всей душой за проект болеет. Вот мы и на месте.
От его толчка дверь отошла на восемнадцать дюймов и остановилась. Ей что-то мешало с той стороны. Грег протиснулся в щель, огляделся и ахнул:
– О господи! С профом что-то случилось!
– Действительно. – Сэр Джон пробрался следом и увидел неподвижное тело на полу.
Он дотронулся до холодного морщинистого горла и не нащупал пульса:
– Сожалею, но, похоже, он мертв.
– Мертв?.. – оторопело заморгал Грег. – Ничего не понимаю. Сегодня утром он был в отличной форме.
– Возможно, причина в этом. – Сэр Джон указал на осколки стакана возле правой руки мертвеца; на донышке виднелся белый осадок. – Нельзя исключать самоубийство. Предлагаю информировать полицию.
– А в другой руке что? Прощальная записка? Нет, компьютерная распечатка.
– Я бы на вашем месте ее не трогал…
Грег выдернул бумагу из жестких пальцев, выпрямился и расправил лист на столе:
– Это итоговая статистика по мониторингу потребления. Цифры указывают на самые популярные товары и услуги, на то, что люди в самом деле готовы принять от системы. Вот они плоды современных технологий. Первое место… второе… третье.
Он умолк в растерянности, листок выпал из пальцев.
– Профессор так гордился своей работой, – хрипло пробормотал Грег. – Столько лет отдал САВОСу. Часто говорил, что эта система совершенно изменит мир.
Сэр Джон поднял бумагу и прочитал:
«Наиболее популярная опция – телевизионные комедийные сериалы.
Первое место: „Я люблю Люси“.
Второе место: „Деревенщина из Беверли-Хиллз“.
Третье место: „Сержант Билко“».

Все напечатанное мною суть истина

Нежданные подарки мы обычно встречаем с некоторой подозрительностью, и такое отношение я считаю вполне оправданным. Ибо человек с младых ногтей усваивает на собственном опыте: ничто не достается бесплатно. И это, между прочим, сравнительно свежий в нашей истории постулат. Бывали же времена, когда дарам богов радовались, когда даров с нетерпением дожидались. Сей обычай был распространен повсеместно, в любой религии прослеживается желание получить что-нибудь ни за что или за нечто вроде молитвы или жертвоприношения – то и другое не требует серьезных затрат времени и труда, напротив, дает отдохновение и чувство выполненного долга.
Но с тех пор многое изменилось, да к тому же боги давно перемерли. И я располагал обоими этими фактами, когда к моему дому подъехал почтовый грузовичок с посылкой. С меня не взяли квитанцию, а в квадрате, где указывается адрес, значился некто Бог – три простые дымчато-золотые буквы на упаковке.
Очень мило. Естественная подозрительность вынуждала меня остерегаться адской машины или в лучшем случае бомбы-вонючки, вроде завернутой в газету по бразильской традиции какашки. Поэтому я принял меры предосторожности, а именно запасся двумя палками с проволочными крючками на концах. С их помощью мне удалось снять упаковку с загадочного предмета, каковой оказался пишущей машинкой на паровой тяге.
Насчет паровой тяги – это писательская шутка (я, между прочим, писатель). Имеется в виду, что от механических пишмашинок наш брат отказался давным-давно, с тех пор как появились электрические; на них работать гораздо легче, а в моем случае проза еще и искрится весельем благодаря мощным токам, кочующим между пальцами и мозгом.
Сразу возникла идея продать штуковину и поправить финансовые дела – пришедшие в упадок, разумеется, не по моей вине. Но не удалось установить фирму-изготовителя, это во-первых, а во-вторых, агрегат был явно не нов, хоть и в неплохом состоянии. А в-третьих, такие же, как на упаковке, золотые буквы спенсеровского рукописного шрифта выстроились на передке машинки в смазанный ряд.
Я подался вперед и напряг зрение, поскольку буквы как будто колебались и прятались, не желая, чтобы их читали. Но со мной такие номера не проходят.
«Все напечатанное мною суть истина» – вот что я разобрал в конце концов.
Довольно оптимистичное утверждение. Кто-то не пожалел труда, устраивая розыгрыш, и мне остается лишь догадываться, что́ этот хлопотливый аноним имел в виду.
И одновременно я задался вопросом: а вдруг это правда, насчет истины? Так уж устроен писательский ум, что самую дикую, из ряда вон выходящую идею он примет легче, нежели простую, прямолинейную концепцию, внешне не противоречащую эмпирическим знаниям человечества. А ну-ка, исходя из приятного допущения, что это вовсе не розыгрыш, поставим эксперимент.
Пока я обдумывал его возможные результаты, мои пальцы подчинялись рефлексу Павлова, то есть вставляли лист бумаги в каретку. Ну и какой же истины я бы хотел добиться от пишмашинки первым делом?
Ответ так и напрашивался: мне позарез нужны деньги. Снисходительно улыбаясь собственной слабости, я напечатал:

Встав с кресла и потянувшись, Гаррисон прошел к входной двери и отворил ее, чтобы забрать доставленное поутру молоко. Но бутылки у порога он не увидел. Вместо нее лежал желтый бумажный конверт. «И как это понимать? – удивился он. – Разве я не оплатил счет? Неужели мне, сидящему на финансовой мели, придется собирать по карманам и отдавать прожорливому молочному тресту последние доллары?»

Надо излагать доходчиво, но избегать косноязычия.

Он распечатал конверт и достал пять хрустящих, мятно-свежих и, конечно же, настоящих… НЕ ФАЛЬШИВЫХ!.. стодолларовых банкнот.

Все напечатанное мною суть истина? Шотландского в бутылке осталось от силы полдюйма, я допил одним глотком, чтобы смыть вкус надежды… или страха? Тыльной стороной кисти вытирая рот и одновременно смеясь над своими детскими фантазиями, я выглянул за дверь.
Там, конечно же, не было молока. Я молоко на дом не заказываю. Зато на коврике лежал желтый конверт.
Гаррисон вытаращился на него… В смысле, я вытаращился. Чуть попятился. Огляделся стыдливо – вроде поблизости никого. Цапнул конверт, хлопнул дверью. Вскрыл.
Пять хрустких соток. На вид совершенно настоящих.
Я на своем веку испытал великое множество оргазмов (в том числе и приятных), был сбит грузовиком и остался жив и сам с тем же результатом въехал в большущий клен. То есть мне не в диковинку резкий прилив чувств, душевный подъем, то эйфорическое состояние, которое в былые времена называлось упоением, как не в диковинку мне и внезапный ужас. Я ведь даже с наркотиками экспериментировал, нуждаясь в опыте из первых рук. Ох, и тошнило же меня от дрянной конопли!
Но ничто из вышеперечисленного не вызвало такую бурю чувств и не потрясло настолько сильно. «Бог» – значилось там, где пишут адрес. Не от Бога, а Богу. Мне! Все мне! Одному мне!
В груди неистово колотилось сердце. Вот сейчас оно выломает ребра, и мне конец. Мысль эта вызвала ужас – я и не подозревал, полагая себя простым смертным, что перспектива ухода в мир иной способна так напугать. А ну-ка медленно, осторожно, затаив дыхание, приблизимся к машинке, поднимем отпечатанные строки на несколько дюймов и напишем:

Кто бы мог подумать, что под скромной внешностью Гаррисона прячется конституция железного человека. Что сердце у него крепче, чем у атлета, а легким позавидует альпинист. Что у него мощные, упругие мышцы, что его белые кровяные тела пожирают любую болезнь в момент ее возникновения и самые лютые вирусы им нипочем…

Для начала достаточно. Мне сразу же полегчало. Этот мир – мой, он создан для того, чтобы приносить мне бесчисленные удовольствия. В нем нет ни забот, ни хлопот, ни дурацких дрязг, ни глупых докучливых писак.
Таких, к примеру, как Барри Молзберг.
А в самом деле, что мне мешает с ним разобраться? Ведь у нас с этим деятелем не пошлая писательская склока, над которой смеется публика, – у нас настоящая кровная вражда. Нет в моем идеальном мире места Барри Молзбергу. Да ему ни в каком мире нет места. Окажу-ка я ему услугу, сотру его с лица земли…

Барри Молзберг этим утром чувствовал себя не лучшим образом. Неприкаянно бродя по дому, он, должно быть, горько сожалел о своем решении стать писателем – на сем непосильном пути его подстерегала жизненная катастрофа. На свою пишущую машинку – грязную, со следами побоев – он взирал с отвращением; мысль о том, чтобы засесть за нее, внушала ужас… И в этот миг боль вспыхнула в его груди, и он тотчас узнал вестницу обширного инфаркта и понял, что смерть придет через тридцать секунд…

Я человек щедрый – даю ему полминуты помучиться. Возможно, он даже успеет что-нибудь сказать напоследок.

Необходимо было записать угасающие мысли, финальные слова. Осталось двадцать секунд. Молзберг дрожащими руками вставил лист в машинку и стал печатать свою последнюю волю, свой завет, в надежде, что это когда-нибудь оправдает его в глазах человечества, – на мой взгляд, напрасные потуги, ибо помыслы и поступки некоторых представителей рода людского не могут быть не то что оправданы, но даже просто объяснены, поскольку они суть помыслы и поступки чудовищ… Ну вот, его секунды на исходе, конец близок. Боль разбегается по всему телу, и сейчас…

Чудесная, вечная, суровая и логичная, пишущая только истину машинка 
Барри Н. Молзберг

Гаррисон никогда не умел писать. Ни стиля, ни изящества, ни истинных чувств. Слабая подражательная эмоциональность у него, конечно, есть наряду с примитивными ремесленными навыками сюжетопостроения, да и ритм он худо-бедно чувствует. Но искать в его опусах настоящую жизнь, проникновенность и боль – напрасный труд. Иначе говоря, литературный талант у него и не ночевал. Выдумывать разные трюки Гаррисон горазд, тут надо отдать ему должное, но чего ему катастрофически недостает, так это способности проникать вглубь и добираться до мало-мальски значимого скрытого смысла.
И вдруг этот субъект обзавелся волшебной пишущей машинкой.
Обуреваемый ненавистью (завистью, ревностью, душевной пустотой?), он попытался погубить своего старого врага, да не тут-то было. Вот он сидит и стучит по клавишам – и внезапно до него доходит, что если Молзберга попросту прикончить, то мир по нему, конечно, не всплакнет, но не слишком ли легко отделается вражина? Спору нет, логика у Гаррисона железная, как и его теперешнее здоровье.
Едва он напечатал: «Боль разбегается по всему телу, и сейчас…» —  его осенило: нет, так не годится. Да, если за полминуты спровадить Молзберга к праотцам, войне конец и победа за Гаррисоном, но теперь вырисовывается крайне неприятная перспектива. Пока была вражда, она составляла смысл его существования; вражда оправдывала это существование, сколь бы жалким оно ни было. Как же он жаждал торжества над Молзбергом! Как мечтал увидеть его бессилие, его падение! Но ведь эта самая жажда, эта самая мечта поддерживали его в диспутах, подкрепляли его логические построения, не говоря уже о том, что питали его энергией, – а как иначе он бы выдавал бесконечный поток посредственной фантастики, чтобы заработать на кусок хлеба?
Так что же делать? Медленно умертвить Молзберга с помощью разнообразных пыточных орудий? Это, конечно, вариант. Но куда приятней сжечь его нивы, разрушить замки, лишить голоса его пишмашинку, год за годом по крошке отбирая все, чего он добился в жизни. Куда приятней лицезреть его долгие-предолгие страдания! Надо одолеть врага на его поле – а литературное поле для Гаррисона уж точно неродное, если называть вещи своими именами.
Впрочем, довольно самокопаний. Гаррисон вообще не склонен к самоанализу, даже в самых сложных жизненных ситуациях он выглядит абсолютным имбецилом и пытается перекраивать мир под себя, подчас развивая бешеную деятельность. Сейчас важно другое: в последний момент стало ясно, что с устранением злосчастного, вечно заблуждающегося Молзберга исчезнут и те благоприятные обстоятельства, которые позволяют функционировать Гаррисону.
А из этого следует простой вывод: враг должен жить. И мучиться.
Ну, уж чем-чем, а мучениями он будет обеспечен с лихвой.
Гаррисон прошел в кухню, взял с полки над умывальником бутылку дешевого скотча, свинтил пробку и сделал большой медитативный глоток.
– Ну что ты себе позволяешь?! – Жена оперлась о стол и замерла в привычной утренней позе отчаяния.
Сказать, что Гаррисон не выносил эту женщину, – ничего не сказать.
– Неужели нельзя хотя бы до обеда потерпеть? Гарри, ты же обещал…
– Пошла к черту, стерва!
– Гарри, здесь же дети…
Он с таким грохотом поставил бутылку, что два малыша содрогнулись в своих грязных постельках, – в целях экономии кухня была совмещена со спальней.
– Ты что, не видишь, как я вкалываю от зари до зари, пытаюсь заработать нам на жизнь? – заорал Гаррисон.
Он и правда ненавидел эту женщину.
– Это ты свое пьянство так называешь? Работой от зари до зари?
– Да! – рявкнул он. – Я это так называю.
И хватит спорить с нею, да и со всеми остальными, кто не понимает Гаррисона. (А кто его понимает? Уж точно не Молзберг.) Глотнув еще шотландского, он удалился в другую комнату, которую целиком забрал себе под творческую мастерскую.
– Мой заработок за прошлый год – три тысячи пятьсот восемьдесят шесть долларов двенадцать центов, неблагодарная ты дрянь! – не удержался он от последнего хлесткого, убийственного слова, прежде чем покинул кухню-спальню.
Машинка, как ни странно, никуда не делась. Больше никаких сомнений в существовании богов и их подарков: доставленная полчаса назад посылка успела пустить глубокие корни в жизнь Гаррисона. Ласково погладив валик, он уселся за стол, вынул недопечатанную страницу, вставил чистый лист и задумался. Конечно же о Молзберге. Надо позаботиться о том, чтобы паршивец растворился молекула за молекулой. Только прежде, чем взяться за это во всех отношениях благое дело, надо позаботиться о себе, причем безотлагательно.

Отныне и вовеки я буду получать восемь тысяч триста долларов в год, работая полный рабочий день писателем-фантастом, нет, лучше восемь тысяч четыреста долларов, а еще я начну приобретать серьезную литературную репутацию, да будет так.

Уж он им всем покажет! И стерва уймется, а то вконец замучила намеками на его неспособность прокормить семью.
Надо еще кое-что дописать. Люди в массе своей существа мелкотравчатые, дай им безграничные возможности, они сами себя загонят в узкие рамки. Нет у них такого свойства – заглядывать вдаль и видеть широкий диапазон вариантов. А вот у Гаррисона это свойство есть, и сейчас оно будет продемонстрировано.

В дополнение к ранее поданным заявкам, я заказываю трехкомнатную квартиру стоимостью сто сорок долларов в месяц, и срок действия договора аренды пусть составит десять лет. Я буду арендовать в течение десяти лет трехкомнатную квартиру и платить за нее ежемесячно сто сорок долларов. Живя в трехкомнатной квартире и платя за нее сто сорок долларов в месяц, я с этого момента и до скончания века стерилен, но при этом сексуально силен, как ни один мужчина в истории человеческого рода. Женщины не могут передо мной устоять! Я буду жить в трехкомнатной квартире, срок действия договора – десять лет, стоимость проживания – сто сорок долларов в месяц, но не буду производить нового потомства.

Как-то так.
А теперь вернемся к Молзбергу, подумал Гаррисон.
Он вынул лист из машинки, бережно уложил его в нижний ящик бюро, запер и с новыми силами сосредоточился на ущербном недоумке, которого выбрал себе во враги.

В это утро Молзберг чувствовал себя не слишком хорошо. Да какое там не слишком – паршиво он себя чувствовал. Причем знал, что к жизни он теперь прикован невидимыми, но прочнейшими цепями, и это жизнь ипохондрика и неврастеника – и ныне, и присно, и во веки веков. Ибо не может быть легкой смерти для такого ничтожества, как он. Повернувшись налево, а затем направо в своем наитеснейшем и наигрязнейшем кабинетике, Молзберг понял, что попал в ловушку, и эта ловушка – он сам. И не стоит ждать благих перемен – перемены будут, но только к худшему. Он услышал шелест, это почта упала из прорези в двери: счета, угрозы и просроченные уведомления о скидках. В окно он увидел свою новую машину: кредит не выплачен целиком, зато корпус уже ржавеет и шелушится, текут бензин и масло – дешевка есть дешевка. Над головой раскричался ребенок, – похоже, опять судороги. К детскому голосу добавился голос жены – орет в сердцах на младшенькую. Впрочем, иначе как на повышенных тонах она не общается ни с детьми, ни с мужем. «Я этого больше не вынесу! – проговорил блестящий молодой писатель, думая, что имеет в виду свою жизнь, а на самом деле подразумевая боль во внутренностях и частоту пульса. – Я так больше не могу! Почему в этом мире гаррисоны имеют все, а мне не пристроить даже короткий рассказ? Почему Гарри выручает в год три с половиной тысячи и печатается в куче антологий? Чем он заслужил такое везение и чем провинился я, писатель, известный в профессиональных кругах, имеющий документальные подтверждения своей литературной квалификации?» И Молзберг знал, что нет ответов на эти вопросы, как нет и конца его страданиям, а также сроку его наказания. «Я завидую Гаррисону, – впервые признался себе Молзберг, – и эта проклятая зависть сводит меня с ума, потому что он выручает в год три с половиной тысячи, в то время как я, дипломированный журналист и драматург, прочитавший почти всего Владимира Набокова, включая „Бледное пламя“ (трижды) и „Отчаяние“ (единожды), отлично знакомый с творчеством Гоголя и Эванса С. Коннела-младшего, получил в минувшем году всего-то-навсего четыреста шестнадцать долларов двенадцать центов, и это в основном гонорары от религиозных журнальчиков, куда берут любую чепуху, и живем мы, в общем-то, на социальные подачки, питаемся по талонам. Это просто невыносимо, и я сделаю с Гаррисоном то же, что он сделал со мной. Зная, какое у него самое главное желание, я прежде исполню свое, и тогда…»

Кончина антологиста 
Барри Н. Молзберг

Среди ночи Гаррисон проснулся от острейшей боли в груди. «Инфаркт!» – с ужасом и отчаянием подумал он. И оказался прав. Жить ему оставалось секунды, но перед ним, как соломинка перед утопающим, приплясывал единственный шанс: надо…

Ушел из жизни литературный поденщик 
Гарри Гаррисон

Наступила последняя минута жизни Молзберга, и он это осознал только сейчас. Смерть, придя в облике острой коронарной окклюзии, приняла в свои объятия претенциозного глупца, и уже спустя миг…

Мир избавился от никчемного бумагомараки 
Барри Н. Молзберга

«Мне хана», – сообразил, проснувшись, Гаррисон, и…

Умер писатель 
Гарри Гаррисон

Молзберг упокоился. Теперь…

Умер Гаррисон 
Барри Н. Молзберг

Усопшего звали Гарри…
Ты труп!
Сам ты труп!
Да пошел ты, козел…

Из циркулярного письма агентам-распространителям 
Отзываются все пишущие машинки вечной модели. Эксперимент полностью провален.
Мне следовало это предвидеть.
Б.

Обед в Будапеште

От автора 
(из сборника «„А“ значит Брайан: 
подарок на шестидесятипятилетний юбилей 
Брайану У. Олдиссу от семьи, друзей, коллег и поклонников». — 
Лондон, издательство «Авернус», июль 1990) 

Мой старый добрый Брайан! 
Ну что сказать – вот уже много лет, как мы дружим, вместе выпиваем, закусываем, творим антологии и прочие, не столь жуткие вещи. Не стану все перечислять: воспоминания у нас одни на двоих. Достаточно слов «Макарска» или «рашники» – и перед глазами встают теплые края и лучшие времена. 
Будапешт ты тоже едва ли забудешь. Чудак Сэмми поместил нас с тобой на обложку своего журнала – наше застолье, для разнообразия, – а я написал туда рассказ, и открываешь его тоже ты, собственной персоной. 
Вот этот рассказ, впервые на английском, чтобы весь мир мог разделить умопомрачительный триумф шведов. А вот и пресловутый журнал, с которого все началось. Сложив все вместе, логично предположить, что история целиком и полностью посвящается тебе. 
Официально заявляю: так и есть. 
Твой верный друг 
Гарри Гаррисон 

В безоблачном венгерском небе жарко сияло солнце. Трескотня обезьян в соседнем зоопарке сливалась с многоязычным гомоном посетителей, постепенно заполнявших летнюю веранду «Гунделя».
– Твоя очередь пробовать, Гарри. – Брайан Олдисс кивнул официанту, чтобы тот наполнил мой бокал. – Не скис «Токай»?
– Как в лучшие времена, – объявил я, нюхая и причмокивая.
– Хватит дурака валять, давайте уже употребим! – Норман Спинрад протянул пустой бокал, но длинная шведская рука Сэма Люндваля дерзко опередила его.
Дамы пили балатонский рислинг и в пошлых мужских баталиях не участвовали. Мы со звоном сдвинули бокалы, выпили.
– Свежие новости из Сегеда! – выпалил наш радушный хозяин Петер, подбегая к столику. – За штурвалом космического корабля был пришелец и сейчас его везут в Будапешт!
– До чего же вы, венгры, культурный народ! – восхитился Брайан. – Мало того что проводите у себя Всемирный конгресс фантастов, так еще и пришельца приготовили на десерт.
Слова повисли в воздухе, – сделав сенсационное заявление, Петер испарился. Норман проводил его задумчивым взглядом:
– Говорят, только венгр может проскользнуть мимо тебя в дверь так, что и не заметишь. Даже если это дверь-вертушка.
– Все помнят, как начинается рецепт их классического куриного паприкаша? – спросила Маргарет Олдисс.
– «Украдите курицу», – ответили мы хором.
После чего, отбросив хихоньки да хахоньки, со всей серьезностью углубились в изучение меню.
– Взять, что ли, снова блинчики с икрой? – задумчиво произнес Брайан.
Ключевым здесь было «снова» – мы редко упускали возможность заглянуть в этот чудесный ресторан.
– Лучше попробуй блины с дичью, – посоветовала моя супруга Джоан.
Наполовину венгерка, в вопросах местной кухни она была для нас авторитетом.
– Суп-гуляш, жареная утка, лапша, красная капуста, картофель, черный хлеб и салат из огурцов со сметаной, – как всегда, без излишеств заказал Сэм.
– Особенно рекомендовать сегодня рыбное ассорти, – предложил официант.
Невзирая на специфику грамматики, против рыбы мало кто устоял.
– Пожалуй, я начну с паштета в шампанском, – добавил Сэм вдогонку, боясь выйти из-за стола голодным.
Мимо реактивным самолетом пронесся Петер.
– Пришелец уже в Будапеште! – бросил он на ходу.
– Так выпьем же за венгерское гостеприимство! – провозгласил Брайан. – Всё для нас – еда, напитки, восточные немцы, болгары, русские и даже пришельцы. Чего еще желать?
Мы дружно чокнулись в знак согласия и залпом осушили бокалы. Официанты уже несли блюда, за столом воцарилась тишина. Подоспели цыгане со скрипками, пиликая смычками в опасной близости от наших ушей, но чарующая мелодия тонула в музыке столового серебра и жующих челюстей. Обед в Будапеште – воистину рай на земле.
– Катастрофа! – завопил Петер, молнией мелькнув перед глазами. – Машина с пришельцем потерялась в пробке!
Страшные слова повисли в воздухе, и Петер снова исчез.
– Ничего удивительного, – хмуро бросил Норман. – Здешние водители – просто бедствие.
Все как один печально кивнули. Если не водители, то выхлопные газы уж точно. Слегка улучшили настроение лишь новые порции еды и вина.
– Будапешт – это нечто! – цокнул языком Норман. – Вообще отличная идея – собирать лучших фантастов. А где раньше проводился конвент?
– Дублин, Стокгольм, Стреза, Ванкувер, Токио, Брайтон, – хором перечисляли мы.
– Да вы, смотрю, хорошо покатались!
– Положение обязывает, – с набитым ртом промычал Сэм, но скорее чавкливо, чем чванливо.
– Беда! Беда… – прохрипел Петер. Шатаясь, он бессильно оперся о стол, но бокал вина быстро вернул его к жизни. – Пробка, перепутали, фуры, прокол, ошибка, катастрофа…
– Возможно, венгры вас и поймут, но мы, к сожалению, нет, – заметил лингвистически подкованный Брайан.
Сбивчивые извинения Петера прервало появление его помощника. Соотечественники затрещали на родном, совершенно невнятном языке, бледнея, дрожа и закатывая глаза.
– Что-то случилось? – осведомился Норман.
– О да! – Петер захлебывался и трясся. – Настоящая трагедия! Чудовищная ошибка! Пришелец мог дышать только под водой, его везли в цистерне. Должны были доставить в научный институт в зоопарке, а привезли сюда, в ресторан!
– Все поправимо, – пожал я плечами с видом эксперта. – Пусть перевезут куда надо.
– Слишком поздно! – просипел Петер, глядя на стол и зеленея лицом. – Щупальца, хвост, похож на рыбу… Повара забрали… и приготовили!
Повисла долгая пауза. Мы молча созерцали пустые тарелки. От рыбного ассорти осталась лишь кучка костей. И от пришельца тоже. Брайан подцепил вилкой последний кусочек, сунул в рот, прожевал, проглотил и блаженно зажмурился:
– Черт, ну и вкуснятина!
Сэм Люндваль без лишних слов передал нам хлеб, чтобы вымазать соус.

Часть третья

Убийство над облаками

– Эх, Бен, все-таки паршивый из тебя штурман! – рычал Ридж Крановски. – Боковой ветер в шестьдесят узлов кто учитывать должен, а? Из-за тебя мы самое меньшее на три градуса отклонились.
– Да ладно тебе, Ридж, все не так уж плохо, – вяло оборонялся Бен. – Я внес поправку…
– Каждый раз у тебя все не так уж плохо! – Ридж в сердцах стукнул по штурвальной колонке кулаком толщиной со свиной окорок и уперся хмурым взглядом в далекий облачный покров. – В Финиксе не удосужился проверить, полны ли запасные баки. А колесо по чьей вине лопнуло? За своевременную замену покрышек у нас кто отвечает?
Второй пилот, он же штурман и бортмеханик, согласно кивал, но на самом деле почти не слушал привычный зудеж командира воздушного судна. Крановски, Большой Ридж, все никак не привыкнет к мысли, что он уже давно не летает на бомбардировщике и не считается лучшим пилотом европейского театра военных действий. За ним водится привычка запоминать ошибки других летчиков и при любой возможности тыкать в них провинившихся носом. А поскольку при всем своем занудстве он и впрямь великолепный пилот, с ним не больно-то поспоришь. Поэтому коллеги стараются держаться от него подальше. И Бен Слэндж может только завидовать им, он вынужден день-деньской терпеть брюзжание своего непосредственного начальника.
Дождавшись, когда поток упреков сошел на нет, Бен встал и потянулся.
– Пойду вздремну, – сказал он, – а потом подежурю до самого Айдлуайлда.
Разомлевшие после сытного обеда пассажиры с праздным любопытством наблюдали за тем, как открылась дверь пилотской кабины, на миг явив скучающим взглядам таинственные приборы, как вышел летчик и направился в хвост, где находился отсек для отдыха экипажа. Приближаясь к стюардессе, во второй раз раздававшей кофе, пилот улыбнулся, а та уступила ему дорогу. С ровным гулом двигателей большой самолет пронизывал чистое небо. Внизу лежала плотная масса облаков, даже, возможно, шел дождь, но никакие грозы сейчас не представляли опасности.
В шуме моторов потерялся тонкий звонок; его различило только опытное ухо Сью.
– Вам что-нибудь еще? – спросила она пассажира, которого в тот момент обслуживала. – Командир звонит, просит кофе; я должна спешить.
Пассажир мановением головы отпустил ее, и она устремилась на вызов. Задержка была чревата очередной лекцией на тему «Почему командиру воздушного судна кофе должен доставляться своевременно».
Едва ли не все мужчины провожали взглядом стюардессу. У Сью была изящная фигура и отличные ножки, а походка – просто загляденье. Самые терпеливые ждали целую минуту, пока женщина, уже без подноса, не вышла из кабины.
Вдруг раздался шорох и гул – ожили динамики внутренней связи.
– Это ваш пилот, капитан Крановски, – заговорил самоуверенный голос. – Полет проходит на высоте шестьдесят тысяч футов, температура воздуха за бортом…
Летчик нудно изложил одному ему интересные факты, что-то насчет воздушной скорости, путевой скорости, направления ветра и расчетного времени до прибытия в Нью-Йорк. Самолет сейчас находился над Великими озерами, но облака не позволяли увидеть ничего. Когда динамики щелкнули и голос умолк, пассажиры устроились в креслах поудобнее, и в кабине установилась тишина.
Еще добрых полчаса Сью провозилась с кофе, спиртными напитками, журналами и тому подобным, после чего решила сходить за своим подносом. Открыла дверь, шагнула в кабину, затворила дверь за собой – и закричала.
Крик услышали сидевшие в ближайших креслах. Эти пассажиры переглянулись в растерянности, не представляя, как в таких случаях надо поступать. Они так ни на что и не решились – дверь вдруг распахнулась, в проеме появилась вопящая стюардесса. В следующий миг она медленно сползла по переборке на пол. Прежде других подле нее очутился доктор Бронштейн, пассажир из второго ряда. Не заметив никаких внешних повреждений на теле, он решил, что это всего лишь обморок, и вошел в кабину спросить, в чем дело. Но пилот оказался мертв. Сбоку в затылке у него имелось пулевое отверстие, кровь пропитала китель и рубашку. Врач дотронулся до успевшей остыть кожи и сделал вывод: капитану Крановски уже никто не поможет.
Кто-то догадался позвать второго пилота, и через толпу пробрался Бен – в рубашке с короткими рукавами, заспанный. Он велел всем, кроме Бронштейна, вернуться на свои места и закрыл дверь. Как только летчик и врач отгородились от шумного салона, они услышали свист и повернулись к боковому окну, к тому, что возле убитого. Свинец пробил в плексигласе аккуратное круглое отверстие.
– Закрою дырку изолентой, – сказал Бен, – этого хватит до посадки. Еще свяжусь с Айдлуайлдом, пусть сообщат о случившемся в полицию. Вас не затруднит поприсутствовать здесь, пока мне не скажут, что делать?
Объясниться с администрацией аэропорта было непросто, но наконец она поняла, что имеет дело с настоящим ЧП, а не с дурацкой шуткой, и колесики закрутились. Бену велели держать установленный курс и не прикасаться к трупу. Он отключил автопилот, внес необходимые поправки и попросил стюардессу сходить за его кителем. Наведя необходимый порядок, выставил из кабины посторонних и приступил к задаче, крайне сложной для одного человека, – посадке большого лайнера.
На главную полосу, хоть она и была в полном порядке, самолет не пустили, он приземлился на вспомогательной, где ждали «скорая помощь» и три полицейских автомобиля. Первым на борт прошел лейтенант Грин; неторопливо осмотревшись в кабине, он приступил к расследованию. Каковое, если верить его чутью, вовсе не обещало быть легким.
И действительно, он моментально уперся в тупик. Больше половины находившихся на борту людей клялись, что Ридж Крановски в момент своей гибели находился в кабине один и никто даже не приближался к двери. Остальные пассажиры спали или читали; ничего подозрительного они не заметили. Должно быть, смерть постигла капитана вскоре после того, как Сью принесла ему кофе, – он успел осушить только одну чашку. Выглядело так, будто он выпил кофе, обратился по внутренней связи к пассажирам, наполнил вторую чашку и погиб от пули тридцатого калибра, влетевшей через боковое окно. Достаточно просто.
Вот только откуда взялась эта пуля?
Ее выпустили с другого летательного аппарата? И она безошибочно угодили в цель? Логика подсказывает, что вероятность такого события фантастически мала. Вдобавок никаких летательных аппаратов по соседству пассажиры не видели. Стреляли с земли? Всем известно, на какое расстояние летит пуля, да и облака не способствуют точному прицеливанию. Лейтенант Грин тщательно очертил область пробоины изнутри и снаружи и на мотоцикле отправил пластик в полицейскую лабораторию. Через час прибыл ответ: микроскопическое исследование трещин и сколов позволяет однозначно утверждать, что пуля прилетела в кабину снаружи.
Лейтенант Грин мрачно рассматривал покинувших борт пассажиров. У стюардессы закончилась истерика, женщина сидела с красными от слез глазами и сжимала мокрый носовой платок. Сью, конечно, первая в списке подозреваемых, так как последняя видела летчика живым… Но эта версия рухнула, когда выяснилось, что фамилия у нее Крановски, замуж за командира воздушного судна она вышла меньше года назад.
– Лейтенант, вы нас не отпустите? – спросил второй пилот. – Очень уж тяжелый выдался день.
– Прошу потерпеть еще несколько минут, – попросил раздосадованный следователь.
И багаж, и пассажиры, и весь самолет подверглись тщательному обыску. Ничего хотя бы отдаленно похожего на пистолет… Приблизился угрюмый сержант, доложил, что поиск не дал результатов. Грин нервно жевал нижнюю губу и думал, что придется всех отпустить, но тут позвонили из управления. Чтобы ответить на звонок, он перешел в соседний зал. Когда вернулся, его лицо оставалось бесстрастным. Но что-то в нем явно изменилось.
– Все могут идти, кроме второго пилота и стюардессы, – распорядился он. – С ними мне нужно поговорить.
Следователь сопроводил Бена и Сью во временно занятый им кабинет и закрыл дверь.
– Лейтенант, в чем дело? – спросил Бен.
– Вот в этом. – И Грин застегнул на запястьях изумленного пилота наручники.
– Что вы делаете? – растерялась Сью.
– Задерживаю вас. – Грин невозмутимо надел наручники и ей.
– Это что, шутка?! – рявкнул Бен.
– Убийство никогда не бывает шуткой, – холодно ответил Грин. – У меня есть основания подозревать вас в убийстве капитана Крановски.
– Да вы спятили!
– Возможно, я спятил, но прошу тем не менее выслушать. Надеюсь, вы все же найдете в моих словах здравый смысл. Я долго ломал голову и ничего не мог понять, но вы, Бен, собственноручно подбросили мне разгадку. Предположим, вам со Сью понадобилось избавиться от Крановски. Предположим, она разлюбила мужа и захотела получить свободу, а он был против… Возможно, у него накоплены приличные деньги в банке. Так ли это, выяснить будет несложно.
– Я не собираюсь сидеть тут и выслушивать весь этот бред! – закричала, взвиваясь на ноги, Сью.
– А придется.
Было в голосе лейтенанта нечто такое, что заставило ее умолкнуть и опуститься в кресло.
– Итак, вы решили его убить, – продолжал Грин, – но, естественно, понести за это наказание вам не хотелось. И тогда вы придумали план. Очень хитрый план и, по всему, абсолютно надежный. Бен проносит на борт пистолет с глушителем, и Ридж, когда не смотрит в его сторону, получает пулю в затылок. Разумеется, убийца должен находиться достаточно далеко, чтобы не оставить порохового ожога. После этого Бен идет на другую сторону кабины – опять же чтобы не было следов пороха – и простреливает дыру в окне напротив.
– А как же следы?! – вскричал Бен. – Вы сами мне говорили, что пуля прилетела снаружи!
– Терпение! До этого дойдем через минуту. Застрелив Крановски, вы усадили его в кресло и вышли из кабины. По пути дали Сью знак, что дело сделано. У нее сильный характер – чем, я думаю, и объясняется запоздалая истерика. Ваша соучастница отважно вошла в кабину и выпила предназначавшуюся командиру чашку кофе. Самолетом в это время вместо вас любезно управлял автопилот. Затем Сью вышла…
– Чепуха! – возразил Бен. – Не мог в тот момент Ридж быть мертвым, он же вскоре обратился к пассажирам по внутренней связи.
– Да, кто-то обратился к пассажирам. Ни один из них прежде не слышал голос вашего начальника, с чего бы им сомневаться, что это Крановски? И разве в салоне нет микрофона внутренней связи? Я про тот, что рядом с отсеком для отдыха экипажа.
Не дождавшись ответа, лейтенант продолжил:
– Когда труп остыл, пришло время его обнаружить. Эта задача отводилась Сью. Я весьма слабо представляю себе конструкцию вашего самолета, но готов поспорить, что в отсеке для отдыха имеется люк, и выбросить в него орудие убийства было проще простого. Вы успевали это проделать без малейшей спешки. После того как пистолет улетел за борт, были обнаружены убитый капитан и дыра в стекле и в аэропорт отправился доклад о происшествии. Затем вы остаетесь в кабине наедине с покойником. К нему не притрагиваетесь, а снимаете боковое окно – я сам видел, там на минуту работы с отверткой, – и ставите заранее приготовленное. Простреленное в нужном направлении. На посадку вы заходили над океаном, при развороте, должно быть, и выбросили окно.
– Это все несусветная чушь! – хладнокровно заявил Бен и скованными руками зажег сигарету. – Но даже если и правда, у вас нет доказательств. С голой версией в суд не пойдешь.
– Я прекрасно это понимаю, – с улыбкой ответил лейтенант Грин. – Доказательство имеется. Как насчет револьвера тридцатого калибра, с глушителем и, смею надеяться, с отпечатками пальцев? Несколько часов назад эта штуковина упала на луг и насмерть пришибла корову. Фермер вне себя от злости. Говорит, слышал, как пролетал самолет. Ну, что скажете? Такую улику суд сочтет достаточно весомой?
– Нет! – прохрипел Бен. – Этого просто не может быть! Мы летели над Великими озерами…
– Да промахнулся ты мимо озер, – презрительно оттопырила губку Сью. – Все-таки прав был Ридж: паршивый из тебя штурман.

Кошмар в Тиволи

– Отличный обед, капитан Нильсен. Вы во всем были правы насчет Тиволи.
– Пусть и остальное ваше пребывание в Копенгагене будет не менее приятным, капитан Майлс. Skol!
Полицейские подняли бокалы с аквавитом в дружеском тосте. На столик падали солнечные лучи, проникая сквозь листву над головами. Вокруг слышались смех и восхищенные возгласы катающихся на грохочущих американских горках. Издали доносился вальс Штрауса. Денек выдался на славу.
Внезапно идиллию рассек пронзительный вопль, подобно лезвию ножа. Кричала охваченная ужасом женщина.
С грохотом опрокинув стул, Нильсен вскочил на ноги. Открытый ресторан находился неподалеку от колеса обозрения, и капитан оказался на месте одним из первых. На бегу он понял, что американец следует за ним по пятам. Стуча тяжелыми ботинками по деревянной платформе, он протолкался сквозь собравшуюся толпу. Женщина стояла перед открытой дверцей кабинки колеса обозрения. Ее рот был широко открыт, хотя она уже не кричала.
Двое полицейских взглянули на безвольно лежащего в углу кабинки человека в запятнанном кровью пальто. Из спины торчал нож.
Действуя в соответствии с заведенным порядком, капитан Нильсен отгородил место происшествия, передал свидетелей на попечение быстро прибывшим полицейским и постарался сделать все возможное в ситуации, когда необходимо раскрыть убийство по горячим следам. Он даже вспомнил о людях в других кабинках и, убедившись, что лежащий действительно мертв, распорядился снова запустить колесо обозрения. Рослый работник парка молча подчинился. В следующей кабинке никого не оказалось, но остальные были заполнены до отказа. Один за другим внезапно помрачневшие пассажиры колеса выбирались на волю и уходили, пока в конце концов перед капитаном вновь не очутилась кабинка с трупом.
Ясно было, что без расследования не обойтись. Мысленно застонав, Нильсен пожалел, что не может взять обратно сказанных за обедом слов. Хотя Майлс был из Соединенных Штатов, у них имелось много общего: оба носили капитанское звание и специализировались на расследовании убийств. Когда нью-йоркский офицер спросил копенгагенского о здешних методах, тот не поскупился на подробности, с гордостью рассказав, сколь мало убийств у них случается и сколь быстро они раскрываются. Капитан Майлс ему почти завидовал, жалея, что у него дела идут далеко не так гладко.
Вряд ли капитан Нильсен мог ожидать, что ему вскорости придется подтвердить сказанное на практике. Разглядывая труп, он болезненно ощущал присутствие американца.
– Я не собираюсь ничего трогать до приезда фотографов и экспертов, но, возможно, нам удастся установить личность потерпевшего. – Капитан Нильсен обернул пальцы носовым платком и просунул их в нагрудный карман мертвеца. Осторожно, чтобы не размазать отпечатки, вытащил тонкую книжечку паспорта:
– Западная Германия. – Капитан Майлс приподнялся на цыпочки, заглядывая через плечо рослого датчанина. – Похоже, у вас на руках не только убийство, но и международный инцидент.
Нильсен лишь мрачно кивнул и повернулся к молча стоящему в стороне работнику.
– Вы говорите по-английски? – спросил он, и тот кивнул. – Не расскажете ли, что вам известно?
Работник говорил с сильным акцентом и мало что мог сообщить. Оба полицейских внимательно слушали. Будущий мертвец, по фамилии Шульц, пришел один. Если кто-то его и ждал, то работник этого не заметил. Шульц не проявлял никакого беспокойства и вел себя совершенно естественно. Собственно, он даже был весел. Работник взял у него билет, закрыл дверцу и увидел, как пассажир унесся вверх – живой. Люди входили в другие кабинки и выходили из них, колесо вращалось, и прошло примерно три минуты, прежде чем дверца кабинки Шульца открылась снова. Девушка, ждавшая снаружи, закричала. Больше он ничего не знал.
Каким-то образом в течение этих трех минут высоко в воздухе, на виду у всего парка Шульц был убит.
– Может быть, самоубийство, – предположил капитан Майлс, задумчиво жуя потухшую сигару.
– Я об этом тоже думал, – ответил Нильсен, – но вероятность крайне мала. Прежде всего, как вы сами видите, лезвие вошло на всю длину. Человек не в состоянии ударить себя ножом в спину с такой силой.
– Верно, – кивнул Майлс. – Но он мог вставить нож рукояткой в щель и навалиться на него.
– Вряд ли у него получилось бы, – вежливо сказал Нильсен. – В кабинке нет подходящих щелей. К тому же это карманный нож со складным лезвием. Крайне трудно проделать такое, чтобы лезвие не сложилось.
Майлс неохотно кивнул:
– Что ж, раз он не убил сам себя, кто-то мог бросить нож из другой кабинки.
– Боюсь, это отпадает по двум причинам, – все больше мрачнея, заметил Нильсен. – Во-первых, кабинка позади этой была пуста, мы сами видели. А она единственная, откуда непосредственно видна кабинка Шульца. Броску из других препятствуют ось и прочее оборудование. И даже если в кабинке кто-то был, сомневаюсь, что он мог бы это сделать. Во-вторых, метатели ножей используют тщательно изготовленные, сбалансированные лезвия. Вряд ли кто-либо из них, сколь бы опытен он ни был, способен метнуть карманный нож на такое расстояние с достаточной силой. Этот нож неуравновешен, рукоятка намного тяжелее клинка. Попасть им в цель практически невозможно.
Майлс, прищурившись, смотрел на огромное металлическое кольцо:
– Вряд ли в это время на колесе могли работать механики?
Работник отрицательно покачал головой.
– Это запрещено правилами безопасности, – сказал Нильсен.
Нью-йоркский полицейский с минуту размышлял, затем начал считать на пальцах:
– Во-первых, он не мог совершить самоубийство. Во-вторых, он не был убит брошенным ножом. В-третьих, его не убил сосед по кабинке, или пассажир ближайшей кабинки, или человек, подошедший, когда колесо остановилось. Правильно?
Нильсен мрачно кивнул.
– В таком случае, похоже, отпадают все варианты, – подытожил Майлс. – Единственный возможный вывод – что он вообще не был убит, но наличие трупа это опровергает. С неохотой вынужден признать, что не знаю, как он погиб, и очень рад, что это ваша проблема, Нильсен, а не моя.
То был горький момент для капитана Нильсена. Его гость-полицейский, из города вдвое крупнее, чем вся страна Нильсена, признал свое поражение. Справится ли он сам? Сумеет ли раскрыть убийство или просто выставит себя на посмешище? Внезапно решившись, он повернулся к стоявшему рядом полицейскому в форме и одолжил у него наручники.
– Вы арестованы за убийство, – заявил он, поворачиваясь к молчавшему все это время работнику колеса обозрения.
Тот медленно вытянул руки, и наручники щелкнули на его запястьях.
– Он никакой не Шульц, – сказал работник по-датски с тем же сильным акцентом. – Его фамилия Майзе. Свинья каких мало.
– Зачем вы это сделали? – спросил капитан Нильсен.
– Я узнал его, когда он зашел в кабинку, но он меня не узнал. Майзе был охранником в нашем концлагере, эсэсовцем в звании сержанта, шарфюрера. Он убил моего отца и двоих братьев. Когда я его увидел, сразу же все вспомнил и прикончил его. Вот и все.
Работник стоял так же спокойно, выражение его лица нисколько не изменилось.
– Случай скорее для больницы, чем для тюрьмы, – вздохнул Нильсен, глядя, как задержанного уводят прочь.
– Но как вы догадались?
– Я ничего не знал, – невозмутимо ответил капитан Нильсен, – по крайней мере наверняка. Но тот факт, что кабинка позади Шульца была пуста, навел меня на мысль. Это означало, что за ним никто не ждал в очереди, то есть работник мог незамеченным проникнуть в кабинку и убить его. То была единственная возможность, сколь бы нелогичной она ни казалась, и я решил проверить свою версию. Надеялся, что за этим последует признание, и не прогадал.
– С меня аквавит, – сказал американец. – Должен заметить, здешняя полиция вполне оправдывает свою репутацию.
– Стараемся, – ответил датчанин и, дождавшись, когда его собеседник повернется спиной, утер предательский пот со лба.

Одуванчик

Ганс лежал на больничной койке, и бледность его кожи не уступала белизне бинтов на голове. Увидев неподвижное тело мужа, Элис не удержалась от слез, а ведь по пути клялась себе, что не заплачет. «Будьте осторожны, – предупредил врач, – его нельзя беспокоить. Ваш супруг обязательно поправится, перелом кости и несколько шрамов – пустяк для такого крепкого мужчины».
– Здравствуй, Одуванчик, – открыл глаза и улыбнулся Ганс.
– Привет. – Элис взяла его за руку и с трудом изобразила улыбку на заплаканном лице.
– А у тебя нос краснеет, когда нюни распускаешь.
Элис нашарила в переполненной сумочке платок и вытерла глаза, дивясь абсурду ситуации, – ведь не муж должен утешать ее, а она мужа.
– Доктор сказал, тебя скоро выпишут.
– Не так скоро, как хотелось бы. Вот если б машина ехала чуть помедленней, у меня был бы шанс уступить ей путь…
– В дорожное происшествие любой может попасть.
– Нет, Одуванчик, это не случайность. Водитель задался целью меня прикончить, и это ему почти удалось.
– Кому и зачем это нужно?! – воскликнула Элис. – Ты сообщил в полицию?
– Решил не тратить время зря. Герр Отто Людвик Диффенбахер не из тех преступников, кто совершает ошибки и оставляет следы, способные привести к нему. Я совершенно уверен: меня пытались убить. И только один человек на свете мог получить от этого выгоду.
Сам того не замечая, Ганс до боли сжал руку жены. Но Элис не пыталась высвободиться. Ее муж, следователь налогового управления, редко рассказывал о своей работе, и сейчас прерывать его не хотелось.
– Если бы однажды ты познакомилась с герром Отто, он бы тебе понравился. Этот симпатичный толстый весельчак любого расположит к себе в считаные минуты. Он продает на импорт деревянные часы с кукушкой. Вот только кукушечный бизнес особой прибыли не приносит, поэтому настоящий промысел Диффенбахера – шантаж, и чем грязнее, тем лучше.
– Тюрьма по нему плачет! – возмущенно произнесла Элис.
– Я и пытался его туда отправить, и ему показалось, что я подобрался слишком близко, – иначе не было бы этого покушения. Самое смешное в том, что я не нашел никаких улик, хотя подозрений хватало, и далеко не безосновательных. Если бы Джесперсен не уехал за границу, я бы, наверное, узнал больше.
Раздался тихий стук в дверь, и в палату вошла медсестра.
– Мы ведь не хотим переутомиться? – намекнула она, поправляя на пациенте одеяло.
– Ой, простите. – Элис направилась к выходу. – Милый, завтра я снова буду здесь.
На это Ганс лишь кивнул с закрытыми глазами, и его жена вышла, постаравшись как можно тише притворить дверь.
Больницу она покидала почти в сумерках, между домами сыпался холодный мелкий дождь. Его капли блестели на щеках Элис, смешиваясь со слезами.
– Нет! – воскликнула она, стуча каблучками по тротуару.
Все, хватит сырость разводить, ее тут и так предостаточно. Муж лежит на больничной койке, его чуть не убили, а она чем занимается? Плачет и жалеет себя, как последняя никчема? Может, не случайно Ганс прозвал ее Одуванчиком? Элис считала, это из-за ее светлых волос, вечно они не подчиняются расческе, так и норовят встать дыбом. Но теперь кажется, что слово носит другой смысл. Может, в глубине души Ганс считает ее настоящим одуванчиком – привлекательным, но нестойким цветком. Пустышкой. Ей не раз говорили, что она принадлежит к кукольному типу женщин. Симпатичная дурочка, предмет насмешек.
В отношении Элис это, конечно, несправедливо, но что-то уж очень многие заблуждаются на ее счет.
И в этот момент, на темной, сырой, безлюдной улице, она поняла, что нужно сделать. На жизнь ее мужа совершено покушение, закон и порядок ничего не могут предпринять. А вот она может. И предпримет.
Почти всю ночь она пролежала не смыкая глаз, зато составила план. Элис не привыкла жить одна, тем более в гостинице, но ее дом находился слишком далеко от города. А теперь она была даже рада, что поселилась в отеле. Это существенно упростит ее задачу.
Утром она отправилась в большой магазин, который специализировался на магнитофонах, и перепробовала уйму аппаратов, диктуя и прослушивая записи, пока не сделала покупку. На это ушли почти все семейные сбережения, но дело того стоило.
Возвратясь в гостиницу, она водрузила на стол большой ленточный магнитофон. Переселение в этот номер тоже обошлось недешево, но ей нужны были две комнаты. Магнитофон будет находиться в спальне, шнур от него пройдет под закрытой дверью, потом под ковром, потом за ножкой стола к настольной лампе; под ее абажуром спрячется микрофон.
Пришлось поэкспериментировать, но в конце концов все было налажено. Теперь, в каком бы месте гостиной она ни находилась, ее голос четко записывался на ленту. Оставив настройки и кнопки включенными в оптимальном режиме, она нажала стенной выключатель, и свет погас. Магнитофон заработает при нажатии на кнопку.
Телефонный номер Диффенбахера Элис нашла в записной книжке Ганса и попросила гостиничного оператора соединить. Сделав глубокий вдох и собрав волю в кулак, она слушала гудки вызова. Но вот кто-то снял трубку.
– «Трансевро импорт», – прозвучал низкий, лишенный интонаций голос.
– Я хочу поговорить с Отто Диффенбахером…
– Ну так говорите.
– Вы не могли бы приехать ко мне в гостиницу? У меня есть то, что может вас заинтересовать.
– А вас не затруднит представиться?
Разговор проходил трудно, Элис ни на миг не забывала, что имеет дело с человеком умным и осторожным. Но придуманная ею история выглядела правдоподобно. Она представилась настоящим именем, а вот фамилию назвала придуманную, чтобы Диффенбахер не мог связать ее с Гансом. Что за информацию собирается продавать, Элис не сказала, зато упомянула Джесперсена, о котором слышала от мужа в больнице, и это сработало.
– Так вы можете прийти? – спросила она. – Гостиница «Ройял», номер шестьсот восемнадцатый, в два часа.
– Не гарантирую, – ответил собеседник. – У меня деловой ланч, могу задержаться.
Что-то в его голосе намекало: это всего лишь предлог и встреча состоится вовремя.
Начало выглядело оптимистично. Повесив трубку, Элис заметила, что у нее дрожат руки, и обругала себя: сейчас нельзя раскисать. Ей поможет крепкий кофе, да и ланч, пожалуй, не будет лишним. Она надела пальто и покинула номер, тщательно заперев дверь.
В ресторане было много посетителей, поэтому обслужили ее не скоро. Было две минуты третьего, когда она вышла из лифта и поспешила к своей двери. Там, у порога, ждал высокий, крепко сбитый мужчина в темном костюме. У Элис противно заныло под ложечкой, когда он обернулся и взглянул на нее сквозь толстые очки в золотой оправе. Правда, улыбка у него оказалась совершенно нормальная, добрая.
– А вот и вы! Кажется, я пришел слишком рано. Вот только-только постучал…
– Это целиком и полностью моя вина. – Провернув ключ в замке, Элис первой вошла в номер. – Подождите чуть-чуть, – как можно более естественным тоном попросила она и направилась в спальню.
Вот она отворила дверь, вот шагнула через порог. Бросить сумочку на кровать и нажать кнопку – секундное дело. Закрывая за собой дверь, Элис обнаружила, что мужчина стоит к ней спиной. Значит, ничего не заметил.
– Так, говорите, вы готовы продать информацию? – сразу взял быка за рога Диффенбахер.
– Да, информацию, пригодную для шантажа. Вы ведь, если не ошибаюсь, на шантаже специализируетесь?
– Нехорошо так говорить. – Он улыбался, но тон был смертельно холодным. – Можно навлечь на себя неприятности.
– Хорошо, нехорошо… Отто, я не прошу читать мне нотации, я предлагаю выгодную сделку. По словам Джесперсена, если к кому и можно обратиться с подобным предложением, так это к вам. Видите ли, я секретарь, которому не повезло с начальником. Ему не нравилось, что я слишком много знаю, и в конце концов он меня уволил. По-моему, если я подзаработаю на его секретах, это будет все равно что самооборона.
– И на чем же вы, Элис, собираетесь подзаработать?
– На копиях документов, фотографиях и тому подобном. Пятьдесят процентов денег, которые вы из него вытянете, мои. Годится?
Отто вздохнул и почесал тяжелый подбородок:
– Возможно, милочка, если ваш шеф достаточно богат, чтобы заплатить по моим расценкам. Давайте-ка посмотрим, чем вы располагаете.
Элис рассмеялась, надеясь, что получилось не слишком фальшиво:
– За дуру меня принимаете? Здесь я ничего такого не держу. Утром позвоню, и мы договоримся о встрече. Идет?
– Да, меня это устраивает. – Он шагнул к выходу и вдруг остановился, уперев ладонь в дверь. – Только прошу больше не употреблять слово «шантаж». Ну не нравится оно мне.
– Как вы это называете, мне наплевать, главное, чтобы заплатили.
Он дотронулся до шляпы и вышел в коридор, а Элис тщательно заперла дверь. После чего с колотящимся сердцем бросилась в спальню и посмотрела на магнитофон. У него светились лампы, ровно вращались катушки. Она выключила запись, чуть отмотала пленку назад и включила воспроизведение.
Динамик зашуршал, и комнату заполнил голос Отто: «…Если ваш шеф достаточно богат, чтобы заплатить по моим расценкам…»
Элис рассмеялась и перемотала пленку. Когда хотела снять катушку, ее кисти накрыла тяжелая мужская рука.
– А ты и впрямь неумна, Элис, – прошипел ей в ухо Отто Диффенбахер.
Онемев от ужаса, она смотрела, как шантажист прячет катушку в карман.
– Только круглая дура может возомнить, что переиграет такого человека, как я, на его поле. Знала бы ты, какие деньжищи я зарабатываю на бабьей глупости. Почему ты не учла, что я насторожусь, поговорив с тобой по телефону? Почему ты не учла, что я в два счета выясню настоящую фамилию проживающей в этом номере женщины и вспомню, что такую же фамилию носит попавший вчера под машину болван из налогового управления? Почему ты не учла, что в большой гостинице ничего не стоит заполучить ключ от любого номера? Мне оставалось только проникнуть сюда и по достоинству оценить твои детские ухищрения. – Говоря, он указывал на магнитофон, а потом вдруг сбросил его со стола.
– Не надо! – пискнула Элис. – Вы же его сломали!
– Дилетантка. – На его лице не осталось ни следа доброты и снисходительности. Он со всей силы обрушил на аппарат ногу в тяжелом ботинке, давя лампы и разрывая тонкие провода. – Что, дорогая игрушка? Надеюсь, это тебя научит не лезть в чужие дела.
– Скотина! – вскричала она. – Зверь! Ты пытался убить моего мужа!
– Ага, пытался и теперь жалею, что не получилось. Ну-ка, заткнись и подумай лучше о себе. Мы тут одни, без свидетелей. Могу я тебя прикончить?
– Нет… – дрожащим голосом ответила Элис, пятясь к стене. – Ты этого не сделаешь…
– Не сделаю, потому что не вижу смысла. Такая круглая дура мне не опасна. – И Диффенбахер наотмашь ударил ее по лицу, оставив красный отпечаток.
Идя к выходу, он хохотал.
– Пожалуйста, не обращайся в полицию, это бессмысленно, – сказал шантажист на прощание. – Сегодня я завтракал с очень известным человеком, он очень боялся, как бы его жена не узнала, почему он так поздно приходит домой по средам. Если попрошу, этот джентльмен подтвердит в суде, что я весь день провел в его обществе. Ты снова выставишь себя на посмешище, а я вдобавок отсужу у тебя кучу денег за попытку очернить мое доброе имя.
Он хлопнул дверью, и через некоторое время хохот в коридоре стих.
Элис посмотрелась в зеркало, дотронулась до красного следа от мужской ладони и рассмеялась. Боль – пустяки. Главное, дело сделано.
Машинальным движением вспушив волосы, она подошла к телефону.
– Соедините с полицией, пожалуйста, – обратилась Элис к оператору, а пока ждала ответа, достала из кармана пальто проволочный диктофон и осторожно отцепила от него микрофон, который выглядел обыкновенной большой пуговицей.
До чего же удивительные вещи продаются сейчас в магазинах! И диктофоны, и микрофоны к ним, замаскированные под пуговицы, заколки для галстуков, часы и тому подобное. Едва Элис увидела эти товары на прилавке, как поняла, что́ она будет делать.
Интересно, подумала она, если красивая женщина глупа на вид, почему все готовы считать ее на самом деле глупой?
Порой это очень усложняет жизнь.
А порой очень упрощает.

Смерть в Мексике

От семейного вояжа Джил не получал ни малейшего удовольствия – но лишь до того момента, когда он решился на убийство. В этот день он словно помолодел на десять лет: в глазах появился азартный блеск, походка обрела упругость. Веселые мысли о чужой смерти пробудили в нем интерес к собственной жизни.
Любой, кто знавал Пэмми, с легкостью догадался бы, какие чувства ее муж испытывает к ней и из каких душевных недр черпает свои черные мысли. Но знать причину убийства не то же самое, что оправдывать его, – если все будут рассуждать иначе, мир тотчас окажется во власти беззакония. Прекрасно отдавая себе в этом отчет, Джил никого не посвящал в свою затею, но мало-помалу план убийства созревал и обрастал деталями. Будучи человеком дотошным, имея привычку тщательнейшим образом организовывать все, за что ни брался, Джил не торопился. Есть вещи, которые надо делать хорошо или не делать вовсе, и убийство из их числа. Малейшая возможность нежелательного развития событий должна быть исключена. Нужна надежная «защита от дурака», тем более что речь идет о Пэмми, а вторую такую идиотку поди поищи. Надо все проделать артистически, с величайшей тщательностью, чтобы потом комар носу не подточил. Это будет не просто убийство, а настоящее произведение искусства. Пэмми примет смерть, но не от мужниной руки. Джил лишь обставит все так, что у жены не останется иного выхода, кроме самоубийства, и при этом она будет совершенно одна.
В тот роковой день они сидели на террасе клуба «Камаронес», и на Джила накатывали волны препустейшей болтовни. Он не слушал, но всем своим видом демонстрировал самое чуткое внимание и готовность ответить на любой вопрос. Но как обычно, Пэм ни о чем не спрашивала. За годы супружеской жизни он привык внимать жене с застывшей на лице любезной улыбочкой. Посмотришь издали – еще одна пара американцев, сбежавших на юг от холодных манхэттенских дождей. Но вблизи картина не покажется столь типичной, больно уж визглива и бессмысленна речь женщины, слишком много фальши на физиономии у мужчины. А если совсем вплотную подойти, станет понятно, как эта особа глупа и до чего же ей скучно. И предположив, что она безмозглая наследница огромного состояния, а он циничный и расчетливый охотник за чужими деньгами, вы нисколько не ошибетесь.
Подцепить Пэмми на крючок было легче легкого, Джил даже не смел надеяться на такой быстрый успех. А вот жить с ней в браке – эта задачка оказалась потруднее. За два года ему до того осточертел голос жены, что хотелось все бросить и уйти. Но слишком уж привык Джил к роскоши, и мысль о расставании с миллионами благоверной причиняла острую боль. А Пэмми была слишком глупа, чтобы дать повод для развода с претензией на часть ее имущества, пусть даже самую малую. Только если она умрет, Джил получит в наследство причитающуюся долю.
Едва возникнув, мысль о преступлении пустила корни в плодородную почву. У Пэмми крепкое здоровье; пусть она и растолстела к средним годам, но помирать в ближайшие годы явно не собирается – чего доброго, мужа переживет. Чтобы кончина случилась как можно скорее и принесла ему максимальную выгоду, надо ее организовать собственноручно. Благо алчности, цинизма и эгоизма у Джила достаточно, чтобы потом не испытывать ни малейших угрызений совести.
Пока жена чесала языком, он улыбался и в который раз обдумывал план, искал в нем изъяны. Вроде все безупречно. Завтра утром они уезжают из Куэрнаваки, предстоит долгая поездка на автомобиле в Штаты. Когда окажутся в пустыне севернее Мехико-Сити, Джил осуществит задуманное.
Проведя весь день в дороге, они заночевали в мотеле, в номере с кондиционером. Жена, по своему обыкновению, проглотила таблетку; как только снотворное подействовало, Джил вышел на парковку. Похоже, завтра будет даже жарче, чем сегодня, – корпус автомобиля еще горячий. Убедившись, что все на месте, Джил вернулся в номер и моментально заснул как убитый. Вернее, как человек, вполне довольный собой.

– Все молчишь и молчишь, – упрекнула поутру Пэмми, когда массивный семейный автомобиль катил по прямой как стрела автостраде.
Джил в напряженной позе сидел за баранкой, через большие темные очки вглядывался в иссушенный солнцем ландшафт. Его лицо было усеяно крупными каплями пота, хотя в салоне гудел кондиционер.
– Устал, – пробормотал он. – Спал неважно.
Это была ложь, но Пэмми ответ удовлетворил. Она поудобнее устроилась на мягком сиденье и зажгла сигарету, качая туфлей под музыку из магнитолы. Джил почти не смотрел на нее, приходилось делить внимание между медленно крутящимся колесиком одометра и дышащей жаром пустыней. Вот прибор показал 593 – пора сбрасывать скорость и высматривать справа грунтовку. Как ни старался Джил, поворот он заметил, когда тот уже был совсем рядом. Медленно вздохнув, убийца приступил к реализации своего замысла.
– Ого! Температура-то! Нет, ты только глянь на датчик! – изобразил он страх. – Еще минута, и вода в радиаторе совсем выкипит.
Джил плавно затормозил на обочине и подождал, пока осядет белая пыль. В обе стороны дорога была совершенно пуста, и это как нельзя лучше соответствовало плану.
– Схожу за водой, – заявил он, глуша мотор и открывая дверцу.
– Только не задерживайся, – недовольно потребовала Пэмми. – А то жарко уже. И дверцу закрой.
Он и впрямь будто в адскую печь шагнул из комфортного салона. Но Джил, глядя на солнце, улыбался, и сейчас в этой улыбке не было фальши. Чем жарче, тем лучше. Он быстро достал из багажника канистру, подошел к окну со стороны пассажира и постучал. Когда Пэмми опустила стекло, муж перевернул емкость.
– Пусто, – пожаловался он. – Слесарь, скотина, не наполнил, а ведь я его просил.
– Ради бога, найди побыстрей свою воду, а то я изжарюсь вот-вот! – напутствовала Пэмми, поднимая стекло.
Скрывшись от нее за поднятой крышкой багажника, Джил снова улыбнулся, на сей раз мрачно. Пока все идет как по маслу. Он зубами сорвал уголок полиэтиленового пакета и вылил в канистру два литра воды. Прежде чем закрыть багажник, бросил пустую упаковку на пыльную землю. Все это заняло несколько секунд, и Пэмми, конечно, ничего не заметила.
Воздух в салоне успел нагреться, но как только Джил включил двигатель и кондиционер, температура пошла на спад. Он притворился, будто изучает карту, которую и так знал досконально, и провел пальцем по оставшейся позади грунтовке.
– Тут сбоку дорога есть, видишь? – сказал он. – К городу ведет, и до него рукой подать. Пожалуй, нам туда. А на трассе еще миль пятьдесят воды не будет, угробим движок.
Пэмми скупым кивком выразила согласие, ей было не до мужниных проблем, она поправляла потекший макияж. Подъезжая к узкому U-образному развороту, Джил дал волю черным мыслям. Такие непроходимые тупицы просто не имеют право на жизнь! Как может взрослый человек не заметить, что никакого перегрева датчик температуры двигателя не показывает, что вместо обычного дешевого атласа автодорог тебе подсунули подробнейшую топокарту? Подобная невосприимчивость к реалиям окружающего мира должна наказываться преждевременным разлучением с этим миром! Резко крутанув рулевое колесо, Джил свернул на грунтовую дорогу.
Каковая оказалась вовсе не дорогой, а убогой тропой, петляющей через пески среди кактусов. Машина запрыгала на ухабах, Пэмми сразу разнылась. Поначалу Джил ее успокаивал, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Когда машина остановилась, от трассы ее отделяло несколько миль.
– Похоже, ты была права, – кротко произнес он. – Города здесь нет. Я, должно быть, не там свернул. Едем обратно.
Он с превеликим трудом развернул громоздкую машину и двинулся к шоссе. Жена даже не заметила, как они съехали на другую грунтовку, еще хуже прежней. Через полчаса супруги оказались в совершеннейшей глуши, посреди мертвой знойной пустыни. Когда Пэмми на секунду отвернулась, Джил до отказа вытянул подсос. Двигатель покашлял и заглох.
– И что теперь? – визгливо спросила Пэмми; впервые в ее голосе прорезалась паника.
Жара стояла страшная, но спешить было некуда, и Джил экономил силы. Он успокоил жену и проверил двигатель. Похоже, накрылась катушка зажигания, сообщил он и аккуратно заменил катушку на ту, которую сняли в техасском автосервисе. Покончив с этим непростым делом, тщательно стер пыль и отпечатки пальцев. Исправная катушка отправилась в карман.
Теперь есть убедительное объяснение, почему не включается двигатель. Джил вернул рукоятку подсоса в исходное положение.
– Все, хана зажиганию, – констатировал он после бесплодных усилий. – Сами не справимся. Надо идти на трассу, ловить машину. Я заодно воды для движка раздобуду. Хочешь со мной?
– Не хочу. Ступай и нигде не задерживайся. Мне все это не нравится.
Вот так запросто Пэмми обрекла себя на смерть.
Канистру Джил заберет с собой, и в машине, конечно же, не останется ни воды, ни каких-либо напитков. Выходить Пэмми не хотела, но муж вытащил ее наружу и заставил взглянуть на радиатор, а еще показал, как вывинтить сливную пробку. Сейчас Пэмми не хочется пить, она уверена, пробку вывинчивать не придется, но Джил изобразил заботу: теперь ты знаешь, как утолить жажду, и мне будет спокойнее. Помахав рукой на прощанье, он ушел, а жену оставил умирать. Скрывшись с ее глаз, первым делом стер следы колес, что вели к затерянной дороге. Потом выбрал местечко поудобней – ждать, когда Пэмми испустит дух.
Да, «защита от дурака» абсолютно надежна. У Джила есть вода, а у Пэмми нет, и взять ее неоткуда. В радиаторе вода с добавлением охлаждающей жидкости, а это смертельный яд, как утверждает статья в журнале для автомобилистов. Джил прождет трое суток – максимальный срок, который в таких условиях можно прожить без воды. И конечно же, за это время Пэмми обязательно напьется отравы. А у него два литра, этого должно хватить.
Джил следил за женой с ближайшего гребня. Укрыться от солнца было негде, поэтому кожа вскоре покраснела и даже покрылась волдырями. Но Джил не сетовал на боль – ожоги были необходимы. В конце второго дня он увидел, как жена подошла к капоту; в руке она держала нечто вроде чашки. Хороший знак. Смотреть, что произойдет дальше, не было никакого желания. Когда опустела канистра, Джил ее закопал и пошел к трассе. Даже при наличии карты найти дорогу было нелегко, и паника отпустила, только когда впереди показался асфальт. Карту он закопал на обочине и ступил на ветхое дорожное полотно.
Проведя трое суток в пустыне, Джил выглядел соответствующим образом: грязь, солнечные ожоги, предельная усталость. С нашедшим его патрулем дорожной полиции он объяснялся обморочным голосом. Один из полицейских сносно говорил по-английски, и как только Джил напился, он смог показать, в каком месте съехал с трассы. Еще до захода солнца они заметили в пустыне силуэт автомобиля.
– Не волнуйтесь, сеньор, ваша жена жива, – сказал полицейский. – Она в любой момент могла взять воду из радиатора.
– Нет! – прохрипел Джил. – Там охлаждайка, а не вода, мне ее в горах перед отъездом залили. Я ее предупредил: не пей, это яд.
Полицейский помрачнел:
– Если так, нам надо поспешить.
Дверца была открыта, и в салоне виднелось неподвижное обмякшее тело.
– Она мертва! – вскричал Джил; ужас и горе в голосе не имели ничего общего с его истинными чувствами.
Свобода! Наконец-то свобода!
– И вовсе я не мертва, – усаживаясь, пошевелила растрескавшимися губами Пэмми. – Это моего мужа только за смертью посылать. Где тебя носило столько времени?
– Но как же без воды-то?.. – пролепетал Джил. – Ты что, пила из радиатора?
– Еще чего! – фыркнула жена. – Только посмотрела на эту гадость, и меня чуть не вырвало. Грязная, вонючая, брр! Я тебя ждала-ждала, а потом достала из косметички все, что было жидкого, – туалетную воду и духи. Ну и пила по глоточку. Мне не привыкать, в пансионе для девушек мы часто этим баловались – и косеешь от спиртика, и пахнет изо рта хорошо.
Задавая Пэмми вопрос, полицейский смотрел на Джила:
– То есть вы утверждаете, сеньора, что муж предлагал вам пить воду из радиатора?
Джилу не нужно было дожидаться утвердительного кивка, чтобы понять: это конец. Жена обо всем расскажет, и полицейские, наверное, найдут и исправную катушку зажигания, и канистру. Даже если не найдут, кто-нибудь из них обязательно растолкует Пэмми суть случившегося. Может, Джил и отвертится от суда за попытку убийства, но о том, чтобы убедить в своей невиновности супругу, нельзя и мечтать. С этого дня его жизнь будет совершенно другой. И богачом он уже никогда не станет.

Попутчик

Стрелка указателя уровня бензина перешла за нулевую риску. Заметив это, Клег выругался. Надо остановиться и заполнить бак.
Потребовалось немалое волевое усилие, чтобы отпустить до отказа вдавленную педаль акселератора и нажать на тормоз. Каждая миля, каждая минута все дальше уносила Клега от опасности, прибавляла ему шансов. Но двигателю нужно топливо, и тут ничего не поделаешь.
Дорога, протянувшись от горизонта до горизонта, была совершенно пуста, лишь колебался и мерцал над ней до крайности разогретый за день воздух. Остановиться можно в любом месте – тут все одинаково: монотонная пустыня с мескитами и кактусами. Ну, раз остановка необходима, надо сделать ее максимально короткой.
Визжа тормозами, кроша щебень и с грохотом швыряя его на брызговики, автомобиль съехал на обочину, резко стал, дернулся напоследок вперед и окутался тучей пыли. Непрестанный рев движка сменился глухой тишиной.
Водитель оглянулся на заднее сиденье, где в холщовой переносной кроватке спал младенец. Если повезет, он не проснется до конца заправки. На пухлом личике остались дорожки от слез, ну и плевать, – слава богу, проревевший три часа ребенок наконец замолк и уснул.
Клег открыл багажник, достал пятигаллонную жестяную канистру и свинтил крышку с горловины бака. В воронке забулькало, зловонные бензиновые пары смешались с раскаленным воздухом. Бак принял в себя содержимое трех канистр; уложив в багажник пустые емкости, Клег взялся за четвертую, с водой.
И все это время в нем не унималось желание ехать, оно тугим болезненным комом сидело в животе. Но Клег заставлял себя работать осторожно и тщательно. Слишком много труда он потратил, чтобы сейчас, на последнем этапе, провалить дело.
Техасская жара наполовину осушила радиатор, пришлось доливать воду. Она с журчанием брызгала из канистры и струилась по железу мимо отверстия. Пытаясь пошире открыть крышку, Клег не удержал емкость, и та полетела наземь.
В последний момент тонкая смуглая рука поймала ее за горлышко.
Клег вздрогнул от неожиданности и едва не сунул руку в брючной карман. Медленно повернувшись, он увидел стоящего рядом на пыльной обочине невысокого мексиканца.
Белые штаны, выцветшая синяя блуза. Сандалии-гуарачи – верх из сыромятной кожи, подошвы из автопокрышки – надеты на босу ногу. Шляпу парень снял и прижал к груди. И он улыбался – широкая ухмылка разрезала лицо, собрала кожу гармошкой на высоких индейских скулах. А глаза узкие-узкие.
– Сеньор, вы бы не могли меня подвезти?
Клег медленно выпустил застоявшийся в легких воздух, забрал у мекса канистру и наполнил радиатор доверху. Лишь опустив капот, он повернулся к незнакомцу, который все так же стоял, улыбался и прижимал шляпу.
– Ладно, садись вперед.
Решение, хоть и принятое второпях, было правильным. Этот мекс – всего лишь случайный встречный, но он видел машину, он способен рассказать… Надо увезти его отсюда, а там будет видно. Сейчас главное – выиграть время. У Клега аж пекло внутри – так хотелось поскорее уехать.
Теперь он спешил, а потому действовал неловко. Запихнул канистру в багажник, хлопнул крышкой, сел за руль. Колеса секунду побуксовали на щебенке, и автомобиль вернулся на темное дорожное полотно.
Попутчик-мексиканец притулился у окна, сложив руки на коленях; он и половины сиденья не занимал. Машина снова мчалась на север; теперь Клег мог расслабиться и подумать.
Бросая взгляды украдкой, он пытался оценить попутчика. Молодой, двадцати еще нет… а может, далеко за двадцать, поди пойми этих латиносов. Одежда, поза, все остальное – как у самого обыкновенного мексиканца. То есть на вид он простак простаком. Батрак с фермы, может, сезонщик. В стране, поди, без году неделя. Опасаться его не стоит. Пока. Другое дело, когда придет время его высадить. Но это будет еще не скоро.
Попутчик повернул голову и обнаружил, что на него смотрит Клег, и дружелюбно улыбнулся. Водитель сосредоточился на дороге.
Беспокоиться не о чем. Этот парень туп как пробка.
Но на всякий случай Клег поправил оружие в левом брючном кармане, чтобы не застряло в случае чего. Даже приняв решение, он был начеку.
Ни единого слова, ни единого звука за тридцать миль пути, только на заднем сиденье иногда во сне хныкал младенец. Клега не тянуло на разговор, а пассажир ему, похоже, достался вежливый – пока его не спросят, сам рта не раскроет.
Наконец Клег осведомился, местный ли он, и парень ответил: «Да, сэр». Водитель задал еще несколько вопросов, и у него пропала охота чесать язык. Тем более что пассажир не выказывал желания поддерживать беседу, всякий раз ограничиваясь кратким «да, сэр» или просто кивком. Так бывает, когда встречаются два молчуна.
Они ехали и помалкивали. Пылающий диск в небе клонился к горизонту.
Еще раз заплакал ребенок, но не проснулся.
Через каждые пять-шесть минут рука Клега тянулась к радио, и всякий раз ему стоило огромного труда удержаться. Хочется послушать – необходимо послушать, – но рядом сидит мекс, и один черт знает, сколько пядей у него во лбу. Шло время, мучительный позыв все нарастал – и вот наконец рука будто по собственной воле юркнула вперед и вдавила кнопку. Надо узнать, что происходит, пусть даже попутчик тоже узнает.
Клег быстро нашел нужный канал и напряженно вслушался, почти не следя за дорогой. Вот новости кончились, и он снова щелкнул кнопкой, не в силах сдержать вздох облегчения.
Радиостанция находилась к северу, в Сан-Антонио; речь диктора звучала громко и ясно. Выпуски новостей передавались раз в полчаса, и Клег слушал их снова и снова.
Уже почти в сумерках, в половине седьмого, он опять включил радио. Не закончив прогноза погоды, диктор вдруг прервался, а снова заговорил уже совсем другим тоном:
– Только что из Ларедо поступило экстренное сообщение. Некоторое время назад маленький Томми Сэндерс, год и десять месяцев от роду…
Клег ткнул в другую кнопку, и салон заполнился звуками танго из Мехико. Еще тычок, и радио умолкло.
Снова водитель покосился на сидевшего с невозмутимым видом попутчика. Он что-нибудь понял? Никогда не угадаешь, о чем думает чертов мексиканец. Парень не шевелился и неотрывно смотрел вперед, на дорогу. Из рук, из ног у Клега ушло напряжение, он решил, что мекс ничего не заметил. Как вдруг тот резко повернул голову и улыбнулся.
А потом глянул через плечо на спящего ребенка.
Еще десять миль машина неслась по темнеющей пустыне, и мысли Клега неистово крутились, словно гоняющаяся за собственным хвостом собака.
Неужели все-таки услышал? Неужели все-таки заметил? Иначе с чего бы ему смотреть на мальца и улыбаться? Нет, это просто совпадение, точно… Или все-таки?..
Слишком многое стоит на кону, чтобы полагаться на волю случая. Очень уж долго Клег планировал это дело. С того самого дня, когда в сельском клубе подслушал болтовню старика Сэндерса. В этом заведении Клег работал барменом – а кто обращает внимание на бармена? Обратили бы, да еще как, если бы знали, что он не из Нью-Йорка прибыл, а прямиком из иллинойской тюряги. Если бы заглянули в перечень совершенных им за два десятка лет преступлений. Он и барменом-то устроился только для того, чтобы подыскать новую жертву.
И она вскоре нашлась, да еще какая! Однажды в его присутствии Сэндерс заявил: «Деньги добыть я всегда смогу, но не смогу оживить своего мальчика. Если Томми похитят, я моментально заплачу выкуп, до последнего цента, и плевать, что вы будете обо мне после думать». Только эти слова и услышал Клег, но ему было достаточно. Полгода он планировал, учел все до последней мелочи. Дело не сорвется, уж он-то об этом позаботится. Мекс не причинит хлопот. Попросту не успеет.
Уже совсем стемнело, лампы приборной доски освещали плавные линии мексиканского лица. Парень знай смотрел вперед, руки держал на коленях. Его мирная поза действовала на Клега успокаивающе. Конечно, невозможно понять, что на уме у попутчика, но покамест он ведет себя примерно. Может, было бы лучше, если бы вздумал рыпаться, – тут же и разобрались бы раз и навсегда. Револьвер оттягивал карман, жестко давил на бедро.
Парень молчал и не шевелился. Шуршали колеса, машина ехала на восток со скоростью ровно девяносто миль в час.
Впереди, в двух-трех милях, появилось оранжевое пятно света – вывеска придорожного ресторанчика. Едва его заметив, Клег понял, что зверски проголодался. По плану надо было утром запастись сэндвичами, но тогда, двенадцать часов назад, его тошнило от одной мысли о еде. Теперь же приходится глотать слюну, внезапно наполнившую рот.
Возле обветшалого заведения он сбросил скорость и осмотрелся. Других машин не видать. Это помогло решиться.
Клег резко затормозил за рестораном, футах в тридцати. Сунул в карман ключи и вышел:
– Пойду гамбургеров куплю. Тебе взять?
Попутчик кивнул и сказал:
– Да, сэр.
В ресторане за стойкой торчал сонный буфетчик, а больше ни души.
Клег сделал заказ, и, пока гамбургеры разогревались на гриле, он пил тепловатый водянистый кофе и смотрел на машину. Через заднее стекло виднелась широкополая шляпа попутчика. Она качнулась раз или два, но мексиканец не пытался выйти из автомобиля или приблизиться к ребенку.
С сэндвичами в руках, Клег подошел к машине и вдруг замер, услышав тихие голоса. Бесшумными движениями он выскользнул из поля зрения попутчика и разобрал остаток блока новостей:
– …Новых сведений о похищении маленького Томми Сэндерса. В то время как полиция штата блокирует все выходящие из Ларедо дороги, безутешная мать обращается к прессе с мольбой о…
Это попутчик включил радио, чтобы послушать новости. Мигом в руке очутился револьвер, палец задрожал на спусковом крючке. Клег шагнул вперед… но усилием воли остановился. Это не выход. Нельзя убивать свидетеля на автостраде, да еще под окнами ресторана. Он спрятал оружие, отступил на пятьдесят футов по дороге и сошел на обочину.
Теперь он приближался к машине, громко хрустя гравием. Радио уже было выключено.
Они молча съели гамбургеры, потом Клег выбросил в окно обертку и завел двигатель. Снова разогнавшись на трассе, он занялся планированием.
Такой уж был у него метод: сначала составить надежный план, потом старательно ему следовать. В попутчики ему достался умник – тем хуже для попутчика. Даже если это полицейский в штатском, без разницы. Впрочем, слишком маловероятно, что это коп. Обыкновенный работяга, оказавшийся не в то время и не в том месте и вдобавок сунувший нос куда не надо. Смекнул, что за малыш едет на заднем сиденье, а потом еще и новости послушал для пущей уверенности.
Они почти на границе с Луизианой, а сразу за границей будет хижина, где Клег намерен отсиживаться и ждать выкупа. Там он и избавится от мекса. Или лучше это сделать сейчас? Как только вдоль дороги закончатся дома, он съедет на обочину и даст работенку тридцать восьмому калибру.
Автострада проходила через городок. На въезде Клег снизил скорость и постарался успокоиться. Еще несколько минут, и все будет кончено. Как только они минуют город и снова окажутся в пустыне.
Еще несколько минут.
Трасса плавно сворачивала, и он увидел впереди перекресток. Уже притормаживал, когда заметил там на обочине машину и рядом двух мужчин в форме. Они только что остановили автомобиль, ехавший перед Клегом.
Тот среагировал быстро, потому что планом предусматривалось и такое. Резко закрутил баранку, свернул на пустую парковку возле неосвещенного магазина. Здесь начинается грунтовая дорога длиной в милю, по ней можно обогнуть квартал и возвратиться на трассу.
Это если действовать по плану.
Но машина накренилась в резком повороте, ребенка швырнуло на борт кроватки, и он проснулся. Растерявшись от его воплей, Клег до упора втопил педаль тормоза; вырубился двигатель, машину занесло. Он выругался и повернул ключ зажигания; вой стартера смешался с криками Томми.
О попутчике Клег почти забыл. Почти, но не совсем. Ребенок орал, двигатель не заводился, сразу за углом торчали копы – но все же водитель успел взглянуть на мексиканца.
Тот смотрел назад, на ребенка, а рука лезла за пазуху широкой блузы.
Клег только сейчас заметил выпуклость у него на поясе и обругал себя: вот же лопух! Мекс вооружен, он только и ждал возможности пальнуть.
Смуглая рука пошарила за пазухой и двинулась наружу. Попутчик был ловок, но Клег оказался ловчее.
Нелегко сидя достать из брючного кармана револьвер тридцать восьмого калибра, но Клег справился. Нелегко стрелять с левой руки вправо, когда мешает рулевое колесо, но у него и это получилось. В тесном салоне выстрел прогремел не слабее пушечного, но свинец, нацеленный в голову, пробил боковое окно.
А вот это уже не по плану. Для таких случаев существует запасной план, и он очень прост: надо сматываться. Клег одновременно попытался завести двигатель и захлопнуть дверцу со стороны пассажира; ни то ни другое не получилось. Раздался чей-то крик, ожил мотор, и Клег ударил по газам. Завизжали покрышки, машина рванулась вперед.
Опоздал! Впереди возникла полицейская машина, он врезался ей в борт.
В руке все еще был револьвер, и Клег открыл огонь по двум полицейским, которые выбирались из автомобиля.
Он успел выстрелить один-единственный раз. А потом дылда в широченном стетсоне очутился снаружи, по ту сторону полицейской машины. Его револьвер плавно поднялся, и пуля вошла Клегу точно в лоб.
Мексиканец лежал на земле и, пока ему бинтовали плечо, по-испански что-то торопливо объяснял патрульному Пересу. С Томми Сэндерсом на руках приблизился патрульный Эббот. Ребенок уже не плакал, а сосал палец.
– Да, это тот самый мальчик, – сказал Эббот. – Подходит под описание, которое по радио передавали. А водителю крышка. Этот-то как?
– Дырка в плече, но высоко, ничего важного не задето.
– И что говорит? Почему в него стреляли?
Патрульный Перес быстро пожал плечами, как может пожать только латиноамериканец:
– Не понимает, думает, парень спятил. Говорит, сел на попутку по эту сторону Рио-Гранде и отлично прокатился, пока водитель не вздумал его пристрелить.
– Ну не бред, а? – удивился Эббот. – Киднеппер хоть успел ему что-нибудь сказать?
– Если и сказал, наш дурачок ничего не понял. Это же «мокрая спина», только что из-за речки. По-английски ни бум-бум. Говорит, в Тамаулипасе кому-то заплатил десять песо и его научили говорить: «Сеньор, вы бы не могли меня подвезти?» – а еще: «Да, сэр». Это чтобы поймать попутку и смыться подальше от границы, пока не застукали.
Лежащий на земле разразился потоком слов. Перес выслушал, сочувственно кивая, и повернулся к Эбботу:
– В общем, ему совершенно невдомек, что произошло и почему его ранили, и хочет он только одного: вернуться в Морелос. С него хватит этих полоумных гринго. Водитель сначала был такой дружелюбный, музыку дал послушать, даже остановился и купил себе и пассажиру поесть. Парня распирало от благодарности, и, когда ребенок расплакался, он захотел помочь. У него за поясом пучок отличного сахарного тростника, и он решил дать штучку мальцу. Полез за пазуху, и тут водитель сделал в нем дырку.
Патрульный Эббот задумчиво почесал в затылке и наконец водрузил на голову широченную шляпу:
– Короче, это просто хрень какая-то. Да и черт с ним. Преступник мертв, и нет никакого смысла теперь гадать, почему он повел себя как последний кретин.

Убийство издателя комиксов

Умирая, Оливер Редмонд навалился грудью на стол, уткнулся лицом в большую бухгалтерскую книгу. Раны на горле не было видно, зато бросалась в глаза кровь. Она была везде: собиралась в лужу на бухгалтерской книге, стекала с нее на бювар, с бювара по торцам выдвижных ящиков на ковер. Стопки комиксов на столе тоже пропитались кровью.
Джонни Сэксон почесал перепачканными в туши пальцами не бритый два дня подбородок и дал картине высокую оценку.
– Какой великолепный конец для старины Олли, – сказал он. – О лучшем он даже мечтать не мог. Сплошная кровища – в точности как на обложках его паршивых комиксов.
Гай Дюма с отвращением взглянул на художника и поправил и без того безупречный узел галстука.
– Сэксон, тебе напомнить, кто рисует всю эту гадость? – Опять устремив взор на труп издателя, он задумчиво добавил: – И кто бы мог подумать, что в старике столько крови.
Джонни скривился:
– Дюма, все твои хохмочки краденые, и эта тоже; хоть бы цитировал правильно. Ты даже фамилию спер у кого-то, скажешь, нет? Кем ты был, пока не стал Дюма?
– Жалкий ты маляр! – вспылил Дюма. – Умел бы рисовать что-нибудь посложнее речевого пузыря, не пахал бы на этого…
Тихий голос лейтенанта Иэна Джонса заставил обоих умолкнуть:
– Джентльмены, прошу вас прекратить этот разговор. Выйдите в приемную и посидите в обществе сержанта, а я, когда буду готов, побеседую с вами.
Сыщик говорил спокойно и вежливо, но тон был непререкаем. Как только ворчащие сотрудники издательства вышли, лейтенант уселся в мягкое кресло.
Ему досталось весьма любопытное дело. Имеется труп, еще не остывший, и двое подозреваемых, один из которых наверняка убийца.
В уме детектив выстраивал в цепочку уже известные ему события. Оливер Редмонд, ныне покойный, заработался допоздна, и у себя в кабинете он был один. И Сэксону, и Дюма, художнику и писателю, выполнявшим основную работу по производству комиксов, он задолжал деньги, и оба очень хотели их получить.
Согласно ночному журналу посещений эти двое прибыли в издательство с разницей в десять минут. Наверху каждый провел очень немного времени, после чего позвонил вниз и попросил сторожа прислать лифт. До крайности взволнованные, они вместе спустились в вестибюль и там по телефону сообщили об убийстве в полицию. Лейтенант приехал на вызов и обнаружил мертвого Редмонда. Ему перерезали горло ржавым, но острым штыком, взятым в его же кабинете, из выставочной витрины с оружием. Окровавленный штык лежал на столе, правда убийца стер с него все отпечатки пальцев.
Глаза Иэна Джонса снова обшарили кабинет, ноздри крупного валлийского носа азартно раздулись. Этот нос никогда не дышал свежайшим воздухом родного Уэльса, зато он вдосталь нанюхался нью-йоркского смрада и чада. И это многолетнее вдыхание миазмов адской кухни научило детектива моментально улавливать запах криминала. Как, например, сейчас.
Из приемной пришел патрульный Аронсон, деликатно кашлянул:
– Лейтенант, я вызвал секретаршу нашего покойника, она была дома. Ни в какую не соглашалась приехать, пока я не объяснил, что случилось. Тут она в крик – но теперь малость успокоилась и пообещала немедленно явиться.
Джонс кивнул:
– Присядьте, Аронсон, в ногах правды нет.
Полисмен подчинился, не пряча облегченного вздоха.
– Вы обратили внимание, – заговорил детектив, – как великолепно подходит это место для преступления? Стены увешаны кошмарными картинками – тут все виды душегубства и прочего насилия. В незапертой витрине целый музей орудий убийства, и то, что они явно приобретены в лавках старьевщиков, не делает их безвредными, кроме пистолетов, которые заклепаны. А подозреваемые! Люди, стряпающие эти убогие журнальчики, каждый день соприкасаются со злодеяниями, они изучили все секреты криминального мира. Не позволим же видимой простоте дела обмануть нас! Похоже, нам придется копнуть как следует, прежде чем мы сможем схватить убийцу за руку и вывести на чистую воду.
Патрульный Аронсон на это ничего не ответил, да от него и не ждали комментариев. Когда лейтенант Джонс пускался в профессиональные рассуждения, он нуждался не в собеседниках, а в чуткой, но молчаливой аудитории. Поэтому Аронсон лишь покивал и наклонился помассировать усталую лодыжку.
– В кабинете уйма «пальцев», но это в порядке вещей. Отпечатков нет только на штыке и на ручке витрины. В общем, дело ясное – и одновременно темное как смертный грех.
Снова дрогнули широкие ноздри, будто пытаясь вынюхать из напоенного грехом воздуха имя убийцы.
На седьмом этаже царила тишина, только шумы ночного транспорта понемногу проникали через закрытые окна. Вот заработал лифт – все явственно услышали гул мотора и шипение вытесняемого из шахты воздуха. Отворились двери, зацокали по коридору каблуки женских туфель. Иэн Джонс встал и потянулся всем своим длинным телом:
– Это, похоже, секретарь, как бишь ее… Эльза Мондилани. Давайте встретим женщину снаружи, не надо ей на такое смотреть.
И вот все собрались в приемной. Всхлипывающая Эльза, с красными глазами и мокрым от слез платочком; Дюма и Сэксон, мечущие друг в друга злобные взгляды. Хмурый сержант Демпси, со сложенными на груди руками, прислонился к дверному косяку, отрезая путь в коридор.
– Сержант, не сочтите за труд, позовите сторожа, – попросил Джонс. – Как только он придет, мы сможем приступить к расследованию.
За полицейским закрылась дверь, и Эльза посмотрела на лейтенанта:
– А вы… уверены, что он мертв? Господи, какой ужас… – Она снова заплакала.
Джонс подумал о перерезанном горле, о кровавых натеках и заверил секретаршу, что Оливер Редмонд действительно мертв. Всхлипывания зазвучали громче.
Дюма и Сэксон прекратили скалиться друг на друга и мрачно уставились на девушку.
– Эльза, да будет вам, – сказал Сэксон. – Никто не поверит, что вы и впрямь горюете по толстопузому жмоту. Свет не видывал худшей гниды и уж точно ничего не потерял с ее смертью.
Дюма кивнул, – верно, это был единственный раз, когда они с художником сошлись во мнении.
– Как вы можете! – сорвалась на крик секретарша. – Это же омерзительно! Бедный мистер Редмонд умер, а вы говорите о нем такие гадости!
Дюма отвернулся и с отвращением произнес:
– Меня, вообще-то, удивляет, почему его раньше никто не укокошил. Он мне остался должен без малого тысячу долларов и столько же вот этому мазилке. Эльза, спорим, Олли и ваше жалованье придержал, ведь ему понадобились деньги на пышную свадьбу. Нет предела долготерпению человеческому…
У Джонса дрогнул нос, учуяв ценную информацию.
– Что за свадьба?
– На следующий месяц назначена, – ответил Дюма. – Олли подцепил в Калифорнии какую-то светскую львицу и с тех пор прекратил нам платить, – видно, ему предстояли большие расходы.
Сержант привел ночного сторожа Чарли, и новость насчет свадьбы Джонс отнес к информации, непосредственно касающейся данного расследования. Человечек в толстых очках моргал точь-в-точь как рыба. Детектив указал ему на кресло, после чего раскрыл журнал ночных посещений, а поверх него свой блокнот. В приемной все вдруг притихли. Лейтенант огляделся:
– Если никто не возражает, начнем. – Детектив быстро прочитал свои записи. – Эльза, правильно ли я понял: вы единственный штатный сотрудник фирмы… «Настоящая крутизна. Увлекательные комиксы, инкорпорейтед»?
– Да, сэр, в офисе постоянно нахожусь только я… и, конечно, несчастный мистер Редмонд. Все художники и писатели работают по договорам, а сюда только выполненные заказы приносят.
– Еще свои деньги забрать пытаются, – проворчал Джонни Сэксон.
Эльза возмущенно вскинулась в кресле:
– Вы не смеете так говорить! Да, мистер Редмонд иногда задерживал гонорары, но потом обязательно платил. Побольше уважения к покойному!
Рассматривая Эльзу, Джонс был вынужден охарактеризовать ее заново. Изрядно за тридцать, на лицо не красавица, но фигурка под фланелевым платьем очень даже ничего. А когда сердится и расправляет плечи… Осиная талия, большие… гм. Не следует об этих офисных штучках судить с первого взгляда, ведь они так и норовят слиться с пишмашинками и канцелярской мебелью.
И он снова сосредоточился на расследовании:
– О том, что за человек был Редмонд, поговорим позже. Сейчас мы хотим установить, по какой причине и при каких обстоятельствах он умер. Эльза, в котором часу вы ушли с работы?
– В девятнадцать тридцать – такое время показывали часы в вестибюле, когда я отмечалась в журнале. Через несколько минут вернулась с кофе для мистера Редмонда, но подниматься не пришлось – я передала через Чарли.
Все повернулись к маленькому ночному сторожу, а тот аж съежился от такого внимания. Заговорить ему удалось не сразу, пришлось откашляться:
– Да, все правильно. Мисс Эльза постучалась снаружи, я подошел, отпер дверь и взял контейнер с кофе для мистера Редмонда. За это она мне дала четверть доллара. Я запер дверь и, как было велено, доставил кофе мистеру Редмонду.
– Был ли он жив, когда вы вошли в его кабинет?
Чарли вжался в кресло – не иначе, решил, что его подозревают.
– Конечно он был жив. Сидел за столом, работал со своими гроссбухами. Я вошел, он, как всегда, рявкнул на меня, поэтому я поставил кофе на стол и поспешил уйти. Он был живехонек! Это не я его убил. Да и с чего бы мне желать ему смерти?
Джонс отметил, что на этот вопрос у него нет ответа. Может, и найдется позднее, но пока едва ли стоит подозревать сторожа. Детектив поспешил успокоить старика:
– Чарли, никто не утверждает, что его убили вы. Мы просто пытаемся установить факты. Итак, после ухода Эльзы, в промежутке от десяти до пятнадцати минут, вы его видели живым.
– Да, я глянул на часы, когда спустился в вестибюль. Было семь сорок пять.
– Отлично. Эльза, теперь еще один вопрос к вам. Редмонд часто работал допоздна или нынче вечером случилось что-то особенное?
Глядя на детектива, как мученица на палача, секретарь ответила:
– Да, он всегда задерживался. В издательство приходил не раньше полудня, зато и уходил ближе к ночи. Даже по воскресеньям! Мне тоже приходилось иногда работать в выходные – я спускалась в вестибюль, отпирала дверь посетителям, часами печатала письма. В выходные, кроме нас, тут не было ни души, даже с лифтом управлялись сами.
– Вы знали, что сегодня он задержится?
– Конечно. Всю неделю мистер Сэксон и мистер Дюма добивались встречи с ним… но он отсутствовал.
– Отсутствовал, как же! – воскликнул Джонни Сэксон. – Прятался он от нас, точно. Но завтра последний срок сдачи номера «Настоящее преступление имеет цену», а я бы не отдал рисунки, иначе как в обмен на чек. – И он снова принялся обкусывать пропитанную тушью мозоль на указательном пальце.
Эльза продолжала свой рассказ, никак не прокомментировав слова художника:
– Всю неделю мистер Редмонд отсутствовал в связи с важными делами, а сегодня велел мне позвонить обоим и пригласить на вечер, примерно на восемь часов. То есть он был уверен, что в это время будет приводить в порядок нашу бухгалтерию.
– Подсчитывать грязные прибыли! – вставил Дюма.
Джонс уже подустал от резких и едких реплик, но на сей раз он промолчал. Позднее, возможно, в этих словах обнаружится важный смысл – даром ли сержант Демпси тщательно все заносит в собственный блокнот.
– Эльза, вы ушли в полвосьмого, а в семь сорок пять Чарли доставил наверх кофе, и к тому моменту Редмонд был еще жив. Согласно журналу регистрации, кроме вас троих, тогда никого в здании не было. Чарли, это так?
– Да, сэр. В офисе мистера Редмонда оставался только он сам; уборщица сказала, что все прочие офисы пусты.
Дюма вдруг резко выпрямил спину в кресле, его осенила грандиозная идея.
– Лейтенант, вот мы сидим и лясы точим, а настоящий убийца между тем смазывает пятки. Предположим, он еще днем спрятался где-нибудь здесь; вот скажите, что ему мешало не попасться на глаза уборщице, а после ее ухода прокрасться в кабинет к Олли и пришить его? Преступник, наверное, еще в здании, если не сбежал по соседним крышам или не улизнул по пожарной лестнице.
Адресованный ему взгляд Джонса был холоден, а улыбка ничуть не теплее.
– У меня тоже возникало это предположение. Однако невозможно перебраться с крыши на соседние, а пожарная лестница ведет во внутренний двор, откуда только один выход – через вестибюль. Сейчас там трое полицейских. А еще целый спецотряд обыскивает здание. Пока не нашелся новый подозреваемый, мы сосредоточим все свое внимание на собравшихся здесь.
Дюма, полностью разгромленный, обмяк в кресле, а Джонс продолжил с того места, где его прервали:
– Итак, в девятнадцать сорок пять Редмонд находился один у себя в кабинете и был еще жив. И никто, согласно журналу регистрации, до двадцати ноль-ноль не приходил. Чарли, это так?
– Это так, сэр.
– Без твоего ведома кто-нибудь мог войти в здание и подняться наверх?
– Что вы, это никак невозможно. Входная дверь постоянно на запоре, а я сижу к ней лицом. Ни разу она не отворялась. К тому же мое место рядом с лестницей, поэтому могу точно сказать: никто по ней не поднимался и не спускался. До восьми я сидел и газету читал, а в восемь в дверь позвонили. Это был он! – Сторож наставил дрожащий палец.
– И вот теперь, Гай Дюма, мы добрались до вас, – сказал Джонс.
Писатель изо всех сил старался держаться непринужденно, но получалось плохо. После долгой нервной затяжки он раздавил окурок сигареты в пепельнице.
– Да мне просто деньги нужны позарез, понимаете? За ними-то я и пришел. Позвонил в ночной звонок, вот этот Мафусаил впустил меня и заставил расписаться в журнале. Потом отвез на седьмой этаж, и я прошелся до кабинета. Зол был как черт, что уж греха таить, но я не убивал! Если на то пошло, я его даже не видел. Свет нигде в офисе не горел, однако дверь оказалась не заперта. Ну, я туда сунул голову да позвал: «Олли?» А не дождавшись отклика, подумал, что старика в кабинете нет. Сторож сказал, что Олли в здании, – ну, я и решил, что он умывается перед уходом. И прошелся до уборной, это в конце коридора, на другом краю здания.
– Но в кабинет не входили? – спросил Джонс.
– Не входил.
– И в тот момент не знали, жив Редмонд или мертв?
– Конечно не знал! Но считал, что жив. Может, он услышал лифт и нарочно лампы выключил, чтобы от меня спрятаться. А дверь запереть не успел. Мне так представляется: Сэксон прокрался в кабинет к Олли и расправился с ним.
– Ах ты, подлый лживый писака! – взревел Сэксон. – Свою мокруху на меня повесить пытаешься? Лейтенант, я вам объясню, что произошло, и покажу настоящего убийцу. Сюда я прибыл через десять минут после этого никчемного бумагомараки, о чем имеется запись в журнале. Зол я был как черт, но все же не настолько, чтобы прикончить человека, задолжавшего мне восемьсот семьдесят четыре доллара пятьдесят центов. Свет в кабинете не горел, дверь была затворена, но мне эти прятки не в диковинку; я вошел, включил свет и принялся искать Олли. И что вы думаете? Обнаружил! Мертвого, как прошлогодний тираж комиксов. Теперь вы знаете, лейтенант, что старик был жив в девятнадцать сорок пять, а до двадцати пятнадцати, до момента моего прибытия, успел отдать Богу душу. И это означает, что лишь один человек мог его убить – сидящий перед вами так называемый писатель.
Возмущенный Дюма завизжал как свинья под ножом:
– Убийца! Лжец! Нет, это я объясню, что произошло. Никого не найдя в туалете, я зажег сигарету и минуту постоял, подумал. И предположил, что Редмонд все-таки у себя в кабинете – затаился в темноте и ждет, когда я уберусь. Этот субчик, чтобы по счетам не платить, на какие только ухищрения не шел! Возвращаюсь это я к кабинету и вижу: оттуда, что твой экспресс из тоннеля, вылетает Сэксон. И проносится мимо как очумелый, даже не замечает меня. Я было двинулся следом, но потом решил, что разговор с Редмондом важнее. Вхожу в кабинет – а там покойник, и кровь еще капает. Тут уже я сам припустил что было духу и у двери в лифт застал Сэксона – лупит по кнопке, а глаза совершенно стеклянные. Типичный, я бы сказал, взгляд убийцы. Тут прибыл лифт, мы в него ввалились и выскочили в вестибюле. Я побежал к телефонным кабинкам и вызвал полицию.
– Я то же самое сделал, – проворчал Сэксон. – Заметили, что он забыл об этом упомянуть?
Джонс кивнул. Было два звонка одновременно, это зафиксировано. У Дюма и Сэксона один и тот же мотив для убийства, и оба имели возможность зарезать издателя – оснований достаточно, чтобы надеть наручники. Вот только на кого из двух?
Лейтенант Джонс хмыкнул и отложил блокнот. Он уже понял, кто убил Оливера Редмонда.
– Сержант, свидетели могут идти. Проводите их вниз и проследите, чтобы все вышли.
Несколько мгновений все молчали, затем дружно поднялись. Каждый ожидал в лучшем случае обвинений, а в худшем – ареста. Но едва сержант отворил дверь, Джонс заговорил снова:
– Я сказал, что свидетели могут идти. Но к вам, Эльза, это не относится. Вы арестованы за убийство Оливера Редмонда.
У нее распахнулись глаза, от лица отлила кровь. Джонсу удалось ее напугать, теперь нельзя давать послабления, пока не сознается. У него не было улик, только умозаключения.
– Видите ли, Эльза, нам о вас известно гораздо больше, чем вы думаете. Например, есть сведения, что вы были не только секретарем, но и любовницей Редмонда. Вы питали к нему нежные чувства, но он не отвечал взаимностью.
Никаких таких сведений у лейтенанта не было, но он не сомневался в своей правоте. Потому что нащупал мотив убийства – и теперь фрагменты мозаики легко складывались в целостную картину.
Эльза была настолько потрясена, что с огромным трудом нашла ответ:
– Нет… Это неправда… Он не мог вам такого сказать!
– Он и не говорил. Но есть человек, видевший, как вы покидали кабинет Редмонда – в очень позднее время, когда по служебной надобности там находиться не могли.
Это был блеф, но он достиг цели – Эльза тяжело опустилась обратно в кресло. Джонс поспешил развить успех:
– Вы знали о его намерении жениться, и вас это никак не устраивало. Поскольку сами хотели выйти замуж за него, а он никак не соглашался. Сегодня вы решили выяснить отношения, устроили Редмонду сцену, и он указал вам на дверь. Вот тут-то и решились вы на убийство: если он не достался вам, то пусть не достанется никому. Уйдя в полвосьмого, вы вскоре вернулись с кофе для шефа, который отдали Чарли. Этим достигались две цели: вы получали алиби, так как после вашего ухода Редмонд был еще жив, и возможность вернуться в здание.
– Но… я же не могла, – пролепетала Эльза, готовая упасть в обморок.
Снаружи в комнату не проникало ни звука.
– Отчего же, попасть в здание вы могли, о чем сами мне сказали. Помните, как упомянули, что работали по воскресеньям, как вам приходилось спускаться и отпирать дверь. Именно это вы нынче и проделали. Дождались, когда лифт поедет вверх, отперли входную дверь и очень аккуратно заперли ее за собой. Чарли был в лифте, он не мог видеть, как вы проходите через дверь и направляетесь к лестнице. К тому моменту, когда вы поднялись на седьмой этаж, Чарли уже спустился.
Вас выдал способ убийства, – продолжал лейтенант. – Ну не мог Редмонд сидеть спокойно, в то время как разгневанный мужчина заходил ему за спину и доставал из витрины штык. Но он вполне мог, ничтоже сумняшеся, заниматься своими счетами, пока вы позади него под каким-то предлогом отпирали витрину. Секретарь воспринимается как предмет офисной мебели: когда он входит в кабинет или перекладывает с полки на полку бумаги, никто и ухом не ведет. Вы вошли, взяли штык, приблизились к шефу сзади и перерезали ему горло. А затем, стерев все отпечатки, бросили орудие убийства.
Джонс глядел на Эльзу и видел, что надо поднажать.
– Одно движение ножом, и человек мертв. Причем его кровь брызнула на стол, ни единой капли не упало на вашу одежду. После этого оставалось только уничтожить отпечатки пальцев и спуститься по лестнице. Вы все проделали тихо и дождались за дверью, когда загудит лифт, – это через несколько минут после убийства явился Дюма. Дальше было совсем просто: вы выскользнули из здания и отправились домой ждать звонка из полиции. Наверное, опередили его на считаные минуты…
– Я должна была убить Олли! – закричала Эльза. – Должна! Он меня любил! Знаю, что любил! Я все ему отдала, а он захотел жениться на светской девке! Если бы пришлось, я бы снова это сделала! И все равно, что со мной будет! Все равно!..
Ее речь перешла в сдавленные рыдания.
Джонс вовсе не был доволен собой, но он понимал, что другого способа добиться от нее признания не существовало. Эльзу увели, и лейтенант, оставшись в комнате один, подошел к стеллажу, чтобы взять для детей своей сестры несколько комиксов.
Но взглянул на обложки журналов, вспомнил лежащего на седьмом этаже мертвеца – и передумал.

Европейский шарм

– Куда ты меня затащил? – тяжело вздохнул я. – На Кони-Айленд не похоже совершенно.
– Тосол, ты позор нашей армии! – упрекнул Сардж. – Гуляешь по раю, снимаешь пенки с божественной амброзии и при этом думаешь только о прокисшем пиве.
Он зачерпнул воды и плеснул в меня, прямо в рот попал.
Мой приятель-сержант – большой любитель подурачиться. Однако нам тут нравилось, как говорится, без дураков. Место просто обалденное: узкий пляжик, ярко-синяя водица, и мы у самого бережка. Сразу за полоской песка вздымаются известняковые утесы, а наверху – такое впечатление, будто в целой миле, – видны зеленые деревья. Все остальное – это небо с огнедышащим красным шаром средиземноморского солнца, белые яхты и люди: кто-то плещется в воде, кто-то загорает в шезлонге.
Позади нас вдруг заревело и затрещало, и мимо промчалась мощная моторка с водным лыжником на буксире. Мы повернулись взглянуть.
– Стеклотканевый корпус, – констатировал я. – Мощность двигателя…
– А ну-ка, вылазь из ремонтной ямы, – проворчал Сардж. – И прибереги свою техническую эрудицию до возвращения к дружкам, героям тыловой службы. Ты лучше не на моторку гляди, а на ту, кого она тащит. Любоваться такими цыпочками – вот для чего ты приплыл на Капри.
Как всегда, Сардж был прав. Буксирный трос заканчивался деревяшкой, за которую держалась обалденная штучка, – таких я прежде видывал разве что на туристических постерах. Красотка махала свободной рукой, отклонившись назад; она словно родилась на водных лыжах. И вся покрыта золотым загаром – бикини общей площадью с мой погон не в счет. Вот она промчалась мимо, и нашим глазам открылся ее тыл, – клянусь, он ничем не уступал фронту!
Толком полюбоваться ею помешала волна от лодки – захлестнула, диверсантка, меня с головой.
Я вынырнул и увидел оседлавшего волну Сарджа, этот ловкач вовремя подпрыгнул и не только не окунулся, а даже не упустил девицу из виду. Глаза у него пламенели, как два сопла при форсаже, и я понял: начинается боевая работа.
– Ну, вот ты и принял морскую ванну, – сказал он. – Теперь на берег, и приступаем к операции. Хочу показать тебе, что такое настоящий европейский стиль.
Я на это ничего не ответил, только голову наклонил, чтобы лучше слышать, и приготовился мотать на ус. Если Сардж взял серьезный тон, можно не сомневаться: он за свои слова отвечает. В армии он служит со времен Пёрл-Харбора, а я в том году только на свет народился. Чего он об армии не знает, того в ее истории еще просто не было. А уж о девушках ему известно такое – послушаешь, и кровяное давление подскочит, и побежишь искать холодный душ.
Был один шанс на миллион, что мы одновременно уйдем в краткосрочный отпуск и окажемся в поезде на пути из Германии в Италию. О последней я не знал ничегошеньки, и, когда сержант предложил махнуть на Капри, я ответил: «Да запросто».
«В Европе женщины совсем не такие, как у нас, – кивнул он на пляж, когда наш паром приближался к берегу. – Они неприступны с виду, расчетливы, красивы и под завязку заряжены тайными страстями. И на дух не переносят неотесанных американцев. Да, они в курсе, что у нас большущие корабли, быстрейшие самолеты и крутейшее телевидение, но на все на это им совершенно наплевать. Европейская женщина верит в любовь и романтику. Она отлично знает, что у нее есть и чего ты от нее хочешь. Так что, если все делать правильно, никто не останется разочарованным».
– Мы что, на другом пляже? – удивился я, загребая к берегу. – Заходили вроде не здесь.
– Конечно не здесь. Мы заходили на общественном пляже, там сплошное жлобье и солдатня. А высадимся на пляже частном, его посещают все больше богатенькие и красивенькие. Никогда не соглашайся на второй сорт!
Мы вышли из воды и сбросили ласты. Уй, как больно по камням шагать! Пляж был пуст, если не считать нескольких детишек; все взрослые расположились наверху, в солярии, в шезлонгах.
– Ага! – легонько пихнул меня локтем в бок Сардж, точно стенобитная машина саданула по ребрам. – Надувной матрас видишь? А на нем она, впитывает солнышко. Спорим, это француженка?
Я напряг зрение – и в очках-то вижу не ахти – и обнаружил бикини (почти ничего не скрывающее), длинные ноги (одна закинута на другую), осиную талию (и это при полных тугих бедрах) и живот (плоский и твердый). Остальное тоже вполне тянуло на первый сорт, но разглядеть все подробности не удавалось – эта сплошная нагота в сочетании с маслом для загара буквально слепила.
Я то и дело оступался на камнях, дыхалка тоже сбоила. То ли дело Сардж – он вышагивал, точно петух на птичьем дворе. Перед тем как зайти на цель, дал мне последний совет:
– Смотри и учись. И ни на секунду не забывай, что этот плюгавый островок – туристическая Мекка Европы. Девчонка может быть откуда угодно родом, но что-то мне подсказывает: она француженка. У нее есть стиль!
Мы приблизились и как бы ненароком остановились. Сардж напустил на себя ужас какой скучающий вид – только что не зевал. Заговорил было со мной и – надо же! – лишь сейчас заметил милашку. И бесцеремонно обратился к ней, словно не хотел, чтобы она расстраивалась из-за недостатка мужского внимания:
– Tiens! Je suis content, belle plage…
Когда на женщине темные очки, сложно угадать, смотрит она на тебя или нет. Но если она отворачивается, тут уже ясно: не смотрит. От нее веяло холодом – я бы не удивился, увидев иней от ее дыхания. Захотелось срочно найти укрытие – где тут ближайший мокрый валун?
Однако Сардж моих страхов не разделял. Повел рукой вокруг, словно красота ландшафта и впрямь была единственной причиной его задержки, и пошел дальше. Я, кривясь от боли, запрыгал по раскаленным камням вдогонку.
– Не француженка, – заключил мой приятель. – Тут никаких сомнений. Но она из романоязычной страны, и не спорь. Испанка. Может быть, дочка миллионера. Пойдем выпьем эспрессо.
В солярии был бар, и там Сардж заказал нам по стаканчику пережженного кофе. Мы стояли и глотали эту бурду и глядели, как девица сдувает матрас. Когда она опустилась на колени, чтобы свернуть его в рулончик, мы расступились из гуманных соображений – иначе паренек, дергавший рукоятки кофемашины и пытавшийся заглянуть нам через плечо, повредил бы себе шею.
Девушке пришлось идти мимо нас, и высокие каблуки пляжных сандалий превратили ее продвижение в медленный танец – ах, как восхитительно покачивалась она, перенося свой вес с пятки на носок!
– Muy bien, la playa en el sol, ‘ey chiquita… – произнес Сардж низким, грудным, гипнотическим голосом.
Она не сбилась с умопомрачительного шага и даже не покосилась на моего товарища, но чуть искривила рот, будто от дрянного привкуса. Сардж облизал взглядом все детали удаляющейся анатомии и улыбнулся.
– Ну вот мы и вовлечены во флирт, – сообщил он. – Стильный, как менуэт. Я приближаюсь, она отступает. Но с каждым разом удаляется все меньше. Ты заметил, что она прошла впритирку к нам? А теперь передислоцируемся в город.
Я ушам своим не поверил:
– Это еще зачем?! Такая мощная артподготовка, и все насмарку? Мы же больше ее не увидим!
– Эх, Тосол, многому еще тебе учиться, – пустился он в объяснения, когда мы возвращались на первый пляж за своей одеждой. – С помощью нескольких слов нам удалось завязать отношения, но продолжать их на пляже дама не захотела. Следующий акт будет разыгран на пьяцце. Где ж еще?
Мы оделись и на автобусе поехали в город. Я понял, что Сардж, как всегда, прав – в смысле, насчет пьяццы. Это городская площадь размером с бейсбольное поле, сплошь укрытая зонтами, под которыми прячутся шаткие столы и стулья. Там собираются все. Сардж огляделся и кивнул на примыкающий к площади бар:
– Подождем здесь.
Мы облокотились на хромированную стойку и заказали по чинзано-соде. С виду она как малиновая шипучка, но на вкус – жуть, до того горькая, что и не проглотить. Сардж пил как ни в чем не бывало, я давился своей порцией, и оба мы за этим занятием оглядывали столики на площади.
– Приготовиться к выдвижению! – скомандовал он.
Я проследил за направлением его взгляда – так и есть, она пришла. Локти мои упирались в стойку, и очень кстати, иначе бы я соскользнул на пол снулым угрем.
Свое бикини она, должно быть, упаковала в тюбик от губной помады и припрятала, а на пьяццу явилась в мохеровом джемпере и брючках капри. Не то чтобы я в таких вещах здорово разбирался, но это были капри с Капри, а не из бутиков Кляйна или Мэйси – разница, скажу я вам, немалая. На этом острове есть люди, всю свою жизнь посвятившие штанам в обтяжку и в совершенстве постигшие искусство их шитья. Шкурка на нашем американском хотдоге не сидит так плотно, как сидели эти штанины на этих ножках. Будь у девицы татуировка, она бы выпирала скульптурным рельефом.
Татуировкой красавица не обзавелась, зато все остальное было при ней. И это все остальное плавными размеренными движениями пересекало пьяццу, ввергая зевак мужского пола в клинический паралич. Когда она уселась, я получил сигнал к действию – стенобитный тычок приятельского локтя.
– Все, как я и обещал, – говорил Сардж, ведя меня по площади. – Гляди, она выбрала позицию рядом с пустым столиком – это приглашение для нас.
Я не усматривал никакого приглашения – народу на площади было не много, место поблизости от занятого столика еще поди поищи. Надо обладать мозгами Сарджа, чтобы почувствовать разницу.
Столик, к которому направлялись мы, приглянулся тщедушному коротышке в костюме ярком, как кожура калифорнийского фрукта. Но Сардж мигом решил проблему. Будто ненароком ботинок сорок пятого размера опустился на ногу хлюпику, а когда тот задрал голову, мой приятель улыбнулся ему. За двадцать лет службы эта улыбка была доведена до совершенства – очень похоже скалится, приступая к завтраку, аллигатор. Она безотказно действовала на крутейших мачо, а этот слюнтяй, не вкусивший прелестей армейской жизни, мигом растаял и испарился, как ледяной кубик на солнцепеке. Мы сели.
Само собой разумеется, Сардж устроился рядом с девицей, а когда закинул руку на спинку стула, легонько коснулся ее руки. Он достал сигарету; наклонившись, чтобы поднести спичку, я услышал:
– Итальянка. Как же я сразу не понял? Благородную кровь не спрячешь. Ну, теперь-то я быстро возьму высоту.
Когда мы выпрямились, головы Сарджа и девушки оказались в футе друг от друга, а его голос зазвучал как саксофон – приглушенно и интимно:
– Bellissima giornata, Signorina… e doppo il cadere della notte… tu e io…
Она лишь слегка шевельнула пальцами, и раскаленный пепел с ее сигареты упал на запястье Сарджу, я даже увидел, как съежились волоски. Он отдернул руку, а девушка посмотрела вдаль и поманила постового, что изнывал от скуки, прислонясь к церковной стене. Полицейский вскинулся и стукнул себя кулаком в грудь – не поверил, что красавица зовет именно его. Она улыбнулась, кивнула и снова изогнула пальчик.
Продолжения я не видел, так как быстрым шагом покинул площадь, спеша укрыться в толпе. Лишь разок оглянулся на наш столик и убедился, что у Сарджа тоже нашлась причина для срочного ухода.
На краю пьяццы стоял книжный магазин, стеллажи при входе ломились от прессы из миллиона стран. Я развернул перед своей физиономией французский нудистский журнальчик и глянул по-над верхним обрезом. Возле столика полицейский разговаривал с девушкой, нагибаясь так низко, что рисковал сломаться пополам. Кто-то сказал мне в самое ухо: «Тсс!» – и я подскочил как ужаленный. Это был Сардж, он улыбался и потирал руки.
– Отлично! Просто здорово! На этот раз она себя выдала. По эту сторону Железного занавеса ни одна уважающая себя девушка не станет вот так подзывать копа. Здесь не жалуют полицию.
– По-твоему, она русская?
– Нет. Югославка, самая настоящая. В общем, постой немного, и увидишь победный салют. Я только куплю сербохорватскую грамматику – где-то здесь она мне попадалась на глаза. – И он углубился в набитый книгами магазин.
А я, дожидаясь Сарджа, приуныл. Никак не избавиться было от сомнений: больно уж хитрая штука это закадривание по-европейски, смогу ли научиться хотя бы азам? У меня на родине, то есть в Эльмхерсте, Куинс, Нью-Йорк, все гораздо проще, а привычки длиною в жизнь ломаются нелегко. Это во-первых, а во-вторых, если Сардж «возьмет высоту», мне-то что с того обломится? Да шиш с маслом.
Наутро нам предстояло возвращаться в Неаполь первым же паромом, а в такую рань газетные киоски, я знал, будут закрыты. Поэтому купил «Роум америкен» и солидную кипу комиксов – будет что полистать в пути. Затем прошелся за угол, туда, где пешеходная дорожка нависала над обрывом. Красота-то какая! Синяя вода Неаполитанского залива, на горизонте видны Сорренто и Везувий. Сказка! И все же мне было одиноко, хотелось поскорей вернуться на родную рембазу, пропустить с ребятами кружку-другую пивка.
Что-то мягкое и шершавое скользнуло по моей руке, я оглянулся – и похолодел, словно меня посадили в бочку и засыпали сухим льдом.
Это был рукав зеленого мохерового джемпера. А джемпер обтягивал формы, которыми я любовался весь нынешний день.
Она. Стоит в шести дюймах от меня и смотрит на залив. Как будто одна-одинешенька на необитаемом острове.
А потом я увидел за ее спиной, в двух футах, Сарджа. И он давал мне знаки, то бишь кивал на девушку и показывал пальцем. Только теперь я понял, что не было у меня в жизни друга лучшего, чем этот парень. Целый день потратил, гоня на меня добычу и одновременно втемяшивая в мою тупую башку науку европейского обольщения. А теперь мне предстоит выпускной экзамен.
Но что же я должен делать? В горле пересохло напрочь, мозги кружатся, как рулетка, и заблаговременно выученные иностранные фразы центробежная сила вышвырнула из головы. Но давление на мою руку нарастает, и Сардж ждет – необходимо сказать какие-то слова. Повернув голову к девушке, я увидел коротенькие завитки волос на ее шее и уловил аромат духов.
– А ничего тут видок, правда? – пролепетал я. И тотчас задал новый вопрос: – Вам нравится кола?
Сардж застонал, повернулся и нырнул в ближайший бар, и оттуда донеслись его вопли:
– Виски! Con ghiaccio… due whiskies!
Я остался без педагога. Я растерялся. Я забыл абсолютно все, чему он меня учил.
Снова я взглянул на девушку, а она улыбалась мне. Влажные губы приоткрыты, зубы слепят белизной.
– Кола – это здорово, – сказала она. – Особенно тут, наверху. Если вы понимаете, о чем я.
Я заверил ее, что понимаю очень хорошо, и спросил, как насчет глотнуть колы прямо сейчас. Все это говорилось «на автомате» – сердце-то у меня не билось с самой первой секунды, да и легкие не дышали. Поблизости стоял лимонадный киоск, и, пока мы пили кока-колу, девушка рассказывала о себе, а моя матчасть постепенно возвращалась в штатный рабочий режим. Язык, правда, все еще заплетался, но это не беда – новая знакомая оказалась большой любительницей поболтать. Она из Хакенсака, была разок в Чикаго, но дальше никогда не заезжала. «А потом у тетки умер муж и все оставил ей, это просто невероятные деньжищи, и она затеяла кататься по Европе, но одной-то несподручно, вот и пристала как репей, будь моей компаньонкой, а я подумала-подумала и решила, ладно, почему бы и не отдохнуть, не развеяться, тем более что тетка обещала приодеть меня в Италии и…»
– Насчет отдохнуть-развеяться – не получается, да? – сочувственно спросил я и даже нашел в себе силы погладить ее по руке.
Девушка выпятила большую, алую, теплую губу и кивнула:
– В том-то и беда. Тетка из номера носу не кажет, у нее от солнца мигрень, а мне тут даже поговорить не с кем. Кругом волки плотоядные, что-то нашептывают без конца, а я ни словечка не понимаю, хотя и так ясно, чего домогаются.
Я кивнул и снова погладил. Уж я-то могу понять бедняжку – знаю, каково быть одному в чужой стране.
Мы гуляли, держась за руки, и болтали почти до темноты. Спросив, как насчет поужинать, я услышал в ответ: да, с удовольствием. Только ей нужно переодеться.
Будь мы в Нью-Йорке, я бы не торопил события. Но итальянский воздух был до того напоен романтикой, что подмывало рискнуть.
– Мне идти некуда, – сказал я. – Если с тобой пройдусь, не будешь возражать?
– Не буду, – рассмеялась она. – Только обещай не приставать.
Произнося эти слова, она сжала мою руку.
– Приставать? Да за кого ты меня принимаешь!
И когда она повернулась, я шлепнул по тому месту, которое капри обтягивали особенно туго. Это чтобы у нее не оставалось никаких сомнений в моих намерениях.
Снова она рассмеялась, и мы пошли дальше по улице, решая, чем бы поужинать: спагетти или пиццей.
И только одна мысль не давала мне покоя: что я скажу завтра на пароме Сарджу?

Моя война с армией

Говоришь, собираешься пойти в армию, сынок? Здорово, просто здорово. Призывник? О, прости, доброволец… Видать, к тому военполу тебя приковали наручниками по ошибке. Ну конечно же по ошибке – ты ведь жил в лесной пещере чисто из любви к природе. Повестки приходили уже после того, как ты перебрался в пещеру… Видать, почта в твоих родных краях работает неважно.
Знаешь, сынок, я ведь и сам служил в армии. И без всяких ошибок – пошел добровольцем. Нет, сынок, не в тысяча восемьсот двенадцатом году; в пору моей службы была другая война, большая. Сержант тебе наверняка расскажет. Я хотел принести миру мир – да, сэр, прогнать наци, япошек и прочих негодяев. Вот только после первого же дня в лагере Андервотер я передумал. Нет, мне, конечно, и после хотелось мира во всем мире, но я решил, что где-нибудь в другом месте от меня толку будет поболее. Впрочем, до дома я так и не добрался – меня поймали и отправили назад в Андервотер. Тогда-то и начались мои мытарства.
Как я теперь понимаю, у меня с армией с самого начала не сложилось. Даже можно сказать, у меня с ней было нечто вроде личной войны. Один полковник говорил, будто для врага я ценнее двух танковых дивизий. Пожалуй, он все-таки преувеличивал.
После года службы стало ясно, что наиболее радостным днем в армии для меня был самый первый. Я быстро катился под уклон. Мне присвоили звание рядового первого класса, но лишь потому, что капитану хотелось на ком-то отыграться. А потом еще нашелся некий Луи, которого из-за меня списали по восьмой статье. Этот Луи все пытался, как он говорил, использовать логику. Заявил, будто меня впервые прилично накормили в армии, но я возразил, что это неправда, я как-то раз сидел в тюрьме, и там тоже прилично кормили. Он потел и бледнел, но не желал сдаваться. Сказал, что мне в армии впервые выдали ботинки, но, когда я пошевелил у него перед носом пальцами ног, он аж осел на стуле, вытаращив глаза. Похоже, у них не нашлось ботинок подходящего размера для такого парня, как я, потому меня и прятали в бойлерной во время инспекций. Луи после этого угодил на несколько месяцев в госпиталь, но, когда выписался, ему в первый же день не повезло – он увидел меня на занятиях по строевой. Я так и не сумел толком ничему научиться, а он вывернул из-за угла на своей инвалидной коляске как раз в тот момент, когда сержант скомандовал: «Равнение направо… шагом марш!» Нет, сэр, я не единственный тогда ошибся, но во всем почему-то винили меня. Строй смешался, капрал сломал ногу, моя винтовка выстрелила и убила собаку капитана, а коляска Луи опрокинулась. Пожалуй, самое лучшее, что тогда случилось, – гибель собаки. Мы уже два месяца как козлятину ели, и у нас начинала расти шерсть во рту. Так что смена диеты хоть немного, но помогла. Хотя собака могла бы быть и покрупнее.
В общем, после того, как Луи увезли в смирительной рубашке, ко мне стали относиться куда хуже. Собственно, потому я и сбежал, хотя они этого так и не поняли. Трибунал прошел крайне предвзято, мне дали год и один месяц с отбытием в лагере Макблэкхоул, это в Калькутте, штат Канзас. Как раз к тому времени, когда я наконец наловчился таскать мусорные баки, год миновал, и меня отправили в техасский лагерь Снейкпит. Я сразу же понял, что ко мне относятся по-прежнему, ибо место это пользовалось весьма дурной репутацией.
Над главными воротами, прямо над головами шести военполов с автоматами, красовалась вывеска: «Снейкпит – душевный лагерь, отсюда еще никто не сбежал!» Я тогда был молод и глуп – счел, что мне бросили вызов. Едва зашло солнце, я перелез через ограду и двинул в пустыню, в сторону гор.
К утру я все так же тащился через пустыню, вот только горы не становились ближе. Оглянувшись, я увидел на крыше канцелярии сержанта с подзорной трубой и прибавил шагу, думая, как же на меня злятся за то, что я нарушил идеальную характеристику их лагеря. Я шагал весь день, отчаянно болели ноги, лагерь становился все меньше, но горы нисколько не приближались. Для меня это было делом чести – я намеревался сбежать даже ценой своей жизни, как оно почти и случилось. На третий день я повернулся и пошел назад – горы оставались столь же далеки, как и в первый. На шестой день я вернулся в лагерь – на четвереньках, в изодранной форме и с вывалившимся языком. Когда я добрался до канцелярии, там был сержант – громадный как гора и злой как черт.
Выяснилось, когда я перелез через ограду, он выписал мне увольнительную на два дня, чего обычно хватало для обычного солдата. Когда в конце второго дня я все еще брел по пустыне, он занес меня в список получивших пятидневный отпуск по семейным обстоятельствам. Я вернулся через час после того, как закончился отпуск, и мне дали месяц наряда по кухне за опоздание. Они оказались правы – никому еще не удавалось от них сбежать, и их репутация не пострадала. Я также понял, что подразумевалось под «душевностью», – сволочной сержант заставил меня расписаться за вычет из жалованья за испорченную форму, прежде чем подпустить к баку с холодной водой.
После этого я свыкся с кухонными нарядами, и мои недруги тоже, когда сообразили, что могут приковать меня цепью к раковине. Там я и провел остаток войны, успев полюбить старую раковину и столь же старые кастрюли и сковородки. Наконец меня списали, и я вернулся домой. Нет, вовсе не выгнали с позором – нехорошо так говорить тому, кто годится тебе в дядюшки… И в кармане у меня лежала фотография моей возлюбленной… О чем я говорил? Ах да, меня списали по медицинским показаниям, и с тех пор я живу на пенсию по инвалидности.
Пулевое ранение, отравление газом? Нет, сынок, ничего такого, после всех тех кухонных нарядов меня комиссовали из-за дерматита на руках.